В 2026 году популярность европейских партий из правой части политического центра стала практически нормой. Стоит ли это считать концом старого доброго мира?
Власти говорят про рост экономики, но на деле богатеют богатые, а бедные по-прежнему еле сводят концы с концами. Люди и рады бы трудиться, но им на каждом шагу мешают дармоеды-бюрократы. А ещё продажное правительство: завозит в страну чуждых нам мигрантов, когда гражданам не хватает рабочих мест. Про внешнюю политику говорить даже не хочется — у властей нет воли, они постоянно пресмыкаются перед иностранцами. Выдумали какую-то «зелёную повестку», чтобы совсем угробить экономику, промывают в школах детям мозги про какие-то гендеры. Достало всё это терпеть, во власти нужны новые люди, настоящие патриоты нашей страны!
Всё это читается как саммари безрадостной поездки с неопрятным таксистом или столь же душного вечера с пожилыми родственниками. Но если прогнать текст через пару подходящих промтов в нейросети, вставить несколько красивых цифр и отдать на шлифовку средней руки пиарщику, то на выходе вы получите манифест типичной европейской партии национал-популистского толка. Политического сегмента, который лучше других набирает обороты в Старом Свете наших дней. Как недавно подсчитала The Guardian, за последние 30 лет в Европе националисты и правопопулисты пятикратно нарастили свой электорат.
Столь поступательную экспансию нельзя списать на случайный каприз избирателей, особенности двух-трёх конкретных стран, кремлёвских хакеров или подкрученные Илоном Маском алгоритмы в соцсети «Х».
Устояла одна Мальта
В начале работы над этой статьёй я провёл нехитрое исследование. Вооружившись «Гуглом» и «Википедией», посмотрел итоги последних десяти парламентских выборов в странах-участницах Еврососоюза. Речь о голосованиях, которые с октября 2025-го по октябрь 2026 года состоялись в Латвии, Швеции, на Мальте и на Кипре, а также в Болгарии, Венгрии, Дании, Словении, Чехии и Нидерландах.
Разумеется, меня интересовали успехи партий с программой правее политического центра. В восьми из 10 случаев электорат показал более чем явные симпатии к таким силам: от 10-15% голосов и выше. В одних государствах правопопулисты и националисты стали правящими партиями, в других — сформировали ядро парламентской оппозиции. Особо выделяется Венгрия, где на выборах 12 апреля де-факто соперничали одни правые и ещё правее: откровенно ультранационалистический Mi Hazánk, правопопулистский Fidesz и будущая победительница, национал-консервативная TISZA.
Девятый, особый, кейс — это Болгария. В балканской стране 19 апреля местные националисты не блеснули. Одни ультраправые, из партии «Возрождение», едва прошли 4% барьер, другие, «МЕЧ», вообще остались за бортом парламента. Но вот сформировавшая по итогам выборов правительство «Прогрессивная Болгария» — левоцентристы лишь по паспорту. Молодая партия экс-президента Румена Радева придерживается евроскептицизма и национал-популизма, поэтому куда ближе к современным ультраправым, чем к классическим социал-демократам из Западной Европы.
И только на Мальте националисты совсем не преуспели. Да, второй на выборах 30 мая пришла Националистическая партия, но по сути это местные христианские демократы, и их название не стоит трактовать буквально.
Сложно поверить, но ещё 15 лет назад дела так обстояли не на одном крошечном островке в Средиземном море, оторванном от материковой повестки. а почти во всей Европе. Любой политик, начинавший робко рассуждать о национальной идентичности и ограничениях на миграцию, рисковал получить обвинения в неонацизме.
Можно вспомнить, какой скандал в Германии конца 2000-х годов спровоцировал сенатор Тило Саррацин. В серии интервью и публикаций политик из Социал-демократической партии отстаивал тезис о том, что иммигранты из мусульманских стран плохо интегрируются в немецкое общество. К выходцам с Балкан у Саррацина тоже имелись вопросы, и лучшим вариантом он считал пускать в Германию выходцев из Восточной Азии и бывшего СССР, да и то с осторожностью. В итоге сенатора подвергли мощнейшей обструкции, его карьера рухнула. Но сейчас и в ФРГ, и в Европе в целом безболезненно заходит куда более откровенная антимигрантская и исламофобская риторика.
Ещё в начале 2010-х годов в Германии и других странах, особенно переживших травматичный опыт националистических диктатур (Испания, Португалия и др.), казалось, сама политическая культура не даст возникнуть успешной партии правее центра. Сейчас же мы видим, как те же немцы, португальцы и испанцы массово переходят под знамёна AfD, Chega и VOX. О приходе ультраправых к власти в ключевых европейских странах рассуждают уже не в категории не «если», а «когда». Так что же поменялось в Старом Свете?
За всё своё против всего чужого
Национализм — это широкое и многозначное понятие. Общая суть его разных трактовок сводится к тому, что нация как коллективное целое провозглашается основой для общества и государства. Вот только вопрос: а что такое нация? Кто-то считает, что это просто граждане одного государства, то есть получил паспорт — и ты уже часть нации. Кто-то — что это люди, объединённые общими языком, традицией и культурой. Ну а кто-то — что это некая «изначальная» группа, сплочённая идентичным происхождением. То есть представителями той или иной нации не становятся, а рождаются.
Изначально националистами называли тех, кто придерживался третьего, самого жёсткого подхода. Его ещё называют этническим или примордиальным национализмом. Но во второй половине ХХ века примордиализм стал слишком выглядеть слишком токсичным, поэтому (ультра)правые отдрейфовали ближе к гражданскому национализму. Грубо говоря, что-то в духе высказываний упомянутого Саррацина: мол, без иммиграции, конечно, сейчас никуда, только в разумных пределах и в интересах принимающей стороны. Ну и, конечно, европейцем может стать носитель далеко не всякой культуры.
Однако политический национализм в условиях парламентской демократии нельзя свести лишь к одному национальному вопросу и проблеме иммиграции. Даже самых ксенофобски настроенных избирателей волнуют и другие проблемы: а что там будет с налогами, тарифами, школами? С внешней политикой, в конце концов? Нидерландский политолог Кас Мудде выделяет у европейских новых правых три важные опоры: нативизм (убеждённость, что политическая власть в государстве должна оставаться у титульного этноса), авторитарный стиль (вера в дисциплину, в иерархию, в дирижизм в экономике) и популизм (вера, что политика должна выражать волю «настоящего народа»).
При этом главным фактором успеха для новых правых в Европе стал именно популистский дух, утверждает Мудде. Особенно роль этой компоненты усилилась в середине 2010-х годов, после первых успехов Дональда Трампа и его MAGA-движения в Соединённых Штатах.
Европейские поклонники американского политика-миллиардера увидели в его истории удачный образец для подражания и перенесли трамповский популизм на свою почву.
Популизм — это не просто когда политик манит избирателей грандиозными обещаниями, это совокупность методов и соответствующей риторики. К ним могут прибегать политики самых разных взглядов — хоть социалисты, хоть «зелёные», хоть либертарианцы. Но в последние годы, во многом благодаря успеху Дональда Трампа, трендом стал именно правый популизм. Его можно свести к трём китам: максимальное упрощение сложных проблем, избирательное соблюдение писаного права и постоянная апелляция к народу.
«Популизм — это идеология, которая считает, что общество в конечном счёте делится на две однородные и антагонистические группы: «чистый народ» против «коррумпированной элиты». Она утверждает, что политика должна быть выражением общей воли именно народа»
Работает это примерно так. В стране растёт преступность, дорожает аренда квартир и падает качество медицинских услуг. Политик старой школы начнёт анализировать статистику, советоваться с экспертами и только потом сделает осторожные выводы. А правопопулист сразу спишет всё на мигрантов: мол, понаехали тут всякие и перегрузили нашу инфраструктуру. При этом и работать честно не хотят — от этого грабежи, кражи и хулиганство на улицах.
Дальше последуют призывы проверить всех чужаков и в случае малейших нарушений — выдворять их из страны. Ну а в миграционных законах популисты, разумеется, потребуют закрутить гайки до упора, и плевать какие там конвенции и декларации правительство подписывало раньше. Конечно, левые партии будут бурно возмущаться — но наши герои тогда просто объявят, что им мешают подрывные элементы и выкормыши международных НКО, которые хотят «заместить» исконную Европу.
И это, в общем, не взятая с потолка абстрактная история. Подобный сюжет буквально последние пару лет разворачивается в Финляндии.
Скандинавская республика, традиционно считавшаяся дружелюбной к приезжим, после победы правой коалиции на выборах 2024 года, превратилась в одно из самых антииммигрантских государств Европы.
Это уже ударило, в том числе, по многим антивоенным россиянам, рассчитывавшим на политубежище в Суоми. Однако здесь важнее понять другое: почему искушенные европейские избиратели оказались падки на правопопулизм?
Нет, вы не смогли
Бессмысленно искать причины резкого роста популярности националистов в динамике конкретных социально-экономических показателей. Например, насколько выросла в ЕС безработица, как скакала инфляция или снижалась производительность труда. Здесь есть целый узел, где воедино сплелись многие нити как объективных, так и психологических трендов — кризис с беженцами 2015 года.
Одиннадцать лет назад в Европу хлынуло около 1,5 миллиона человек. Это были выходцы из разных азиатских и африканских стран, как правило, пытавшиеся спастись от бесконечных войн и отсутствия любых жизненных перспектив у себя дома: в Афганистане, Ираке, Ливии, Сирии и т.д. И объединённая Европа оказалась не столько институционально, сколько ментально не готовой к крупнейшему после Второй мировой миграционному кризису.
«Кризис с беженцами выявил различия, которые долгое время оставались незамеченными — своего рода положительный побочный эффект. Точно так же, как после избрания Трампа американская общественность внезапно осознала, что население живет в двух совершенно разных Америках — сельской реакционной и космополитической либеральной, — Европа также начинает осознавать свою собственную поляризацию»
Проевропейские авторы отреагировали на события 2015 года рядом исследований, выдержанных в оптимистичном духе. Там авторы с опорой на цифрыдоказывали, что миграционный кризис, вопреки заявлениям националистов, не вызвал ни моментального взлёта преступности, ни масштабных трат бюджетных денег. Да и вообще, способность принять такое количество иностранцев и адаптировать их в своё общество скорее говорит о силе объединённой Европы. Как бросила в те дни тогдашняя канцлер ФРГ Ангела Меркель: Wir schaffen das («Мы это можем»).
Однако эта победа оказалась пирровой. Массовое пришествие мигрантов раскололо Евросоюз сразу по двум осям: «бедный Юг против богатого Севера» и «постсоциалистический Восток против доминирующего Запада». Внезапно открылось, что проблемные экономики Средиземноморья не могут платить за общеевропейский фестиваль гуманизма, а бывшие члены Варшавского договора — принципиально не хотят. По выражению уже процитированного Ивана Крастева, «эти страны этнически крайне однородны, в мультикультурализме там видят регресс». В Восточной Европе как раз после событий 2015 года в национал-популистов, например, окончательно мутировали венгерский премьер Виктор Орбан и его партия Fidesz. Некогда либералы-западники превратились в последовательных борцов с «диктатом Брюсселя» и кремлёвских союзников посреди Европы.
Сложившиеся разногласия только усугубил тот факт, что европейские экономики едва восстановились после кризиса 2008–2009 годов (и то не до конца). Миллионы граждан разных государств непроизвольно и независимо друг от друга ощутили: как только на горизонте замаячило возвращение к нормальности, в их жизнь пришла новая беда. Действительно, вслед за пришествием мигрантов Европу потрясла целая серия трагедий с участием нежеланных гостей: атака на парижский «Батаклан» 14 ноября 2015 года, новогодние нападения на женщин в Кёльне, взрывы 22 марта 2016 года в Брюсселе и ряд других трагических эпизодов.
Вместо интеграции и открытости трендами стали изоляционизм и переосмысленный национализм.
В том же 2016-м пример континентальной Европе показала вторая экономика тогдашнего ЕС, Великобритания. Опасная авантюра консервативного кабинета Дэвида Кэмерона с референдумом по Brexit обернулась неожиданной победой евроспектиков на голосовании 23 июня. Изначально отчаянная мечта британских ультраправых, имевших на тот ровно одно кресло в Палате общин, вопреки всему воплотилась в жизнь.
Наконец, в пользу националистов заработала социология, что потом неохотно признавали левые комментаторы. Как отмечал профессор Лондонской школы экономики Жан-Поль Фаге, к 2010-м годам себя исчерпала привычная схема — социал-демократов и лейбористов всех видов выручало, что за них исправно голосовал рабочий класс. Пролетариат в своём классическом виде прекратил существовать. С заводов и фабрик люди массово ушли в офисы, малый бизнес и сферу обслуживания. Левые партии взялись защищать права иммигрантов и разного рода меньшинств, а наследники их старого электората обозлились и ушли к подчёркнуто антисистемным ультраправых. Особенно ярко эта тенденция охватила сравнительно неблагополучные регионы в западноевропейских странах: английский Север, французский Юг или земли бывшей ГДР в объединённой Германии.
Но переломным моментом для нового европейского национализма послужили именно события 2015–2016 годов. По оценкам The Guardian, если в 1995–2015 годах электорат партий правее центра в Европе вырос всего с 5 до 10 %, то в 2016–2025 годах его доля подскочила уже до 23 %. Наиболее заметным оказался скачок двух таких сил в ключевых странах ЕС: французского «Национального объединения» и немецкой AfD, «Альтернативы для Германии».
Ультраправые и ещё ультраправее
Французское «Объединение» и немецкая «Альтернатива» в журналистских текстах часто следуют через запятую. Действительно, программы двух партий похожи по ключевым пунктам: евроскептицизм, экономический национализм, ужесточение иммиграции, критика «зелёной энергетики» и, в разной степени, промосковские симпатии. Но при этом между ними есть и важные различия. Грубо говоря, если AfD заработала политический капитал на постоянных пощёчинах общественному мнению в своей стране, то их французские кузены преуспели за счёт подчёркнутой интеграции в систему Пятой республики.
Предшественника «Национального объединения» — изначально под брендом «Национального фронта» — учредили ещё в 1972 году. Основателями выступили ветераны нескольких французских неофашистских групп, включая реальных ветеранов ваффен-СС из Второй мировой. Старый «Фронт» во многом представлял вождистское движение, выстроенное вокруг несменяемого лидера — бывшего десантника, ветерана колониальных войн Жан-Мари Ле Пена. На этой персоне, думаю, нет смысла останавливаться. Умершего 7 января 2025 года «Дьявола республики» хорошо помнят и за пределами Франции, в первую очередь, благодаря его регулярным шуткам про Холокост, разборам расового состава футбольной сборной и другим сомнительным высказываниям.
Десятки тысяч сторонников искренне восхищались Ле Пеном, но ненавидело его куда как больше французов. И это, с учётом местной специфической системы двухтурового голосования в парламент, ставило крест на электоральных перспективах «Фронта» в национальном масштабе. При любых раскладах популярность националистов уступала их антирейтингу, и средний гражданин лепеновцев сторонился. Тогда в 2011 году новая глава «Фронта», дочь патриарха Марин, затеяла «дедемонизацию» — полный ребрендинг партии с основательным пересмотром отцовского наследия.
Ле Пен-старший яростно возмущался, пытался сорвать реформы, но в итоге добился лишь своего исключения из партии. А обновлённое «Национальное объединение» начало позиционировать себя как гражданских националистов — уже не «дьяволов» республики, а её верных защитников. Ле Пен-младшая решительно выкинула на свалку истории прежние антисемитизм, расизм и ностальгию по режиму Виши. Нельзя сказать, что скандалов вокруг партии совсем не стало: Марин и её людей обвиняли то в финансировании из Москвы, то в нецелевых тратах средств от ЕС. Однако массовый избиратель повернулся к «Объединению» — в 2012–2024 годах результаты националистов на парламентских выборах выросли с 13,6% до 33,2% голосов.
Изображение: Arend Van Dam (Нидерланды) / cartooningforpeace.org
История «Альтернативы для Германии» развивалась совсем по-иному, плюс она значительно моложе. В 2013 году AfD учредила группа разочарованных членов ХДС/ХСС во главе с профессором-экономистом Берндом Лукке. Тогда стержнем программы новой силы служил сугубо экономический национализм — «альтернативщики», прежде всего, ратовали за выход ФРГ из еврозоны. Но внутри партии быстро окрепла национал-популистская фракция. На волне событий 2015–2016 годов она победила сторонников Лукке в подковерной борьбе.
24 сентября 2017 года перемены принесли результат на выборах в бундестаг. AfD под ультраправыми лозунгами набрала сенсационные 12,6% голосов и 94 места в нижней палате. Да, потом «Альтернативу» настиг кризис, но к середине 2020-х партия под началом тандема Алис Вайдель и Тино Хрупаллы отыграла все упущенное и приумножила былые успехи. Притом, в отличие от других европейских националистов, в AfD никогда не скрывали связей с Кремлём, и почти что ими бравировали. Мол, дружба Москвы и Берлина — это наша стратегическая установка, стесняться тут нам абсолютно нечего. Ведь Россия — это и сильный президент, и христианские ценности, и бесперебойные поставки углеводородов.
В прошлом сентябре кульминацией триумфов AfDпослужила победа на выборах с 43,8% голосов в местный парламент Саксонии-Анхальта — да, самой малонаселённой, да наименее экономически успешной, но, тем не менее, целой федеральной земли. И, что главное, этот триумф уже никто не воспринял как сенсацию. Вопрос состоял лишь в том, хватит ли «альтернативщикам» голосов, чтобы сформировать земельное правительство без союза с системными партиями вроде ХДС и СДПГ; пока вопрос всё ещё висит в воздухе. А следующая интрига в том, выстоит ли «брандмауэр» против AfD уже на федеральном уровне, и не сдадутся ли на милость победителя с горем пополам правящие христианские демократы.
Иронично, что едва ли не единственной политической силой, которая хоть как-то прищучила «Альтернативу», стало французское «Объединение». В начале 2020-х две партии в Европарламенте состояли в общем альянсе «Идентичность и демократия», но тянули его в разные стороны. Французы продолжали свою «дедемонизацию», а немцев тянуло зиговать. В 2023–2024 годах AfD угодила в серию публичных скандалов, прежде всего, из-за своих планов по «ремиграции» — насильственному выдворению «лишних» людей из ФРГ.
В мае 2024 года ситуацию обострили неосторожные высказывания видного «альтернативщика» Максимиллиана Кра насчёт бойцов СС: дескать, не все там были преступники, хватало и порядочных людей. Марин Ле Пен использовала это как повод для окончательного разрыва, и настояла, чтобы немцев исключили из «Идентичности и демократии». Но свои союзники нашлись и у AfD, так что в итоге дело закончилось расколом и распадом ультраправого альянса. Этот кейс показателен: к середине 2020-х годов «национализмов» в Европе стало слишком много, и друг друга они кусают порой сильнее, чем прямые идейные антагонисты.
Шли к центру так, что его сдвинули
Левые и либеральные авторы часто записывают в ультраправых или националистов всех, чья идеология правее центра — от правящих в Риме «Братьев Италии» премьерки Джорджи Мелони до откровенных неонацистов вроде упомянутых болгарского «Возрождения» и венгерского Mi Hazánk.
Но реальность куда как сложнее: за последние 6–8 лет «лор» европейских националистов стал слишком неоднородным, что привело к его расколу на три лагеря. О них можно судить благодаря соответствующим фракциям в Европарламенте.
«Европейские консерваторы и реформисты». Это, если так можно сказать, самые «некрайне-крайние» правые. Речь о национал-консерваторах, которые частично сохраняют популистские приёмы, но в целом порвали с радикализмом и сейчас ближе к классическим правоцентристам. Евроскептицизм и мигрантофобия у «Консерваторов и реформистов» остались, но носят осторожный характер. После 24 февраля 2022-го эта фракция однозначно поддержала Украину и осудила действия путинского руководства Россией. Яркий пример партии из «ЕКР» — те самые «Братья Италии» Джорджи Мелони. Да, у этого объединения сомнительная история, она несёт опосредованную преемственность от созданного после Второй мировой неофашистского «Итальянского социального движения». Но сейчас правительство Мелони лишь немногим правее руководств других ведущих европейских стран. Похожую эволюцию проделали партнёры «Братьев» по фракции: «Настоящие финны», «Шведские демократы», польская «Право и справедливость» и ряд других движений.
«Патриоты за Европу». А вот это уже классические правопопулисты, с безусловными симпатиями к американскому трампизму и регулярными обвинениями в связях с Кремлём. В этой фракции куда громче звучит и антиимигрантская, и антиисламская, и антибрюссельская, и околоавторитарная риторика. Именно в «Патриотах» состоят почти все возмутители новостной повестки последних лет: французское «Национальное объединение», венгерский Fidesz Орбана, испанская VOX, португальская Chega и две Партии свободы: нидерландская и австрийская. Словом, не самая симпатичная человеку левых или центристских взглядов среда. При этом называть «Патриотов» махровыми националистами тоже нельзя. Скорее это флюгеры, колеблющиеся то к радикализму, то к общеевропейскому мейнстриму в зависимости от ситуации. Так, последнее время эти партии пытаются дистанцироваться как от Владимира Путина, так и теряющего престиж Дональда Трампа — некогда своих путеводных звёзд.
«Европа суверенных наций».А вот это уже чистые ультраправые, последовательные критики либеральной демократии. Крайние евроскептики, сторонники конспирологических теорий и, наконец, открытые симпатизанты действующих властей России. Маргинальность «Суверенных наций» подчёркивает их малочисленность. Здесь состоят всего 27 членов Европарламента по сравнению с 84 и 85 депутатами у «ЕКР» и «Патриотов», соответственно. По сути «ЕСН» построена вокруг немецкой AfD, её представляет более половины (15) участников фракции. Остальные — члены близких по духу партий, преимущественно из Восточной Европы, более падкой на открытые изоляционизм и этнонационализм.
Конечно, размежевание европейских националистов — скорее хорошая новость. Как видно, большинство партий правее центра привыкают играть по демократическим правилам и в целом дистанцируются от радикальных настроений и откровенной ксенофобии.
Программы многих правопопулистских сил вообще не столько про национализм, сколько про желание закрыться от перемен и прогресса. Показательна идеология чешской AUTO, которая держится на трёх постулатах: ненависти к «зелёной энергетике», защите автомобилей с бензиновыми двигателями и отказе от вхождения Чехии в еврозону.
Другое дело, что и невидимый «центр» в европейской политике за последние 10 лет ощутимо сдвинулся вправо. Прежде всего, в мейнстрим вошло требование ужесточить контроль над въездом в ЕС. С ним вовсю носятся даже французские республиканцы и немецкие христианские демократы, ещё недавно сверхлиберальные в миграционном вопросе. А вот о переходе к «зелёной энергетике» или усилении евроинтеграции в сегодняшнем Евросоюзе, напротив, говорят всё реже и расплывчатее. Совсем неясно и что будет с помощью Украине — особенно если в 2027 году на президентских выборах во Франции с пятой попытки всё-таки победит Марин Ле Пен, и пока дела в стране, кажется, ведут именно к этому исходу.
Опыт истории показывает, что любая открытость, готовность к социальному прогрессу и разговорам о прекрасном будущем — по существу, роскошь. Даже самые преуспевающие страны могут её себе позволить лишь в моменты необычайного экономического роста и уверенности в его мощи. А вот пандемии, войны и экономический спад естественно ведут к культу традиции, закрытости и национального эгоизма. То же самое в Старом Свете происходило век назад, и тогда европейцам для слома тренда понадобилась самая ужасная война в мировой истории. Хочется верить, что на этот раз хватит войн уже идущих.
Поддержите автора посильным пожертвованием. Разовым, а еще лучше — ежемесячным. Это позволит нам пережить трудности первых месяцев работы и построить крепкий «Мост».
Our organization is recognized by the Internal Revenue Service (IRS) as a 501(c)(3) tax-exempt, charitable organization, which means that all contributions made to us are tax-deductible to the fullest extent permitted by U.S. law. Individuals may generally deduct charitable contributions of up to 60% of their Adjusted Gross Income (AGI) for cash donations made to qualifying 501(c)(3) organizations. For donations of appreciated assets (such as stocks or other long-term capital assets), the deduction is typically limited to 30% of AGI, based on the fair market value of the asset. C-corporations may deduct charitable contributions of up to 10% of their taxable income for donations made to eligible charitable organizations.
