Родиться и жить в Диктатуре

От Москвы до Диктатуры 3 часа 32 минуты езды — это если без пробок. С пробками — почти четыре. Такси до Диктатуры обойдется в почти 9 000 рублей из самого центра и почему-то почти 12 000 от МКАДа. Но это цены с поправкой на высокий спрос. Пешком — без малого трое суток, но кто сейчас ходит пешком.

На общественном транспорте до Диктатуры напрямую не добраться.

Трасса М-2 «Крым» — это автомобильная дорога федерального значения, которая идет через Курск и Белгород до государственной границы с Украиной (а потом продолжается до Харькова). Ближе к Тульской области поток машин стремительно редеет и ехать становится совсем свободно. Чем дальше от Москвы, тем чаще приходится обгонять военную технику, которая движется по направлению к украинской границе.

На подъезде к Плавску идут активные работы по замене полотна и расширению дороги. Ехать по свежеуложенному асфальту приятно, но иногда страшновато — разметки пока нет, движение из двустороннего может внезапно превратиться в одностороннее, нужно быть постоянно начеку. Недавно на этом участке трассы перевернулся автомобиль.

В Плавске я беру такси до Диктатуры. Сам посёлок на автобусных маршрутах именуется почему-то по-другому — «Ударник». Но местных не проведёшь: общительный таксист сразу понимает, куда мне надо.

Таксист Игорь (имя изменено) время от времени он посмеивается над чем-то, то ли над своими фразами, то ли над чем-то ещё. По дороге он рассказывает, что всю жизнь работает только на себя и первую свою «ИПшку» открыл в 1994 году. Но после пандемии все позакрывал и вернулся из Тулы в Плавск. Там у него «три хвостика» — две собаки и кошка, на которых он тратит большую часть своего заработка.

- Вот еще один друган мой лежит, бедолага мокрый, я его подкармливаю, когда мимо проезжаю, он уже машину знает, — кивает Игорь на пса у обочины дороги, — Я думал, он не выживет. Но ничего, подлечили тут его, пережил уже две зимы. До сих пор у него с нервной системой проблемы.

- Ну, слушайте, по такой жизни не только у него с нервной системой проблемы будут. По трассе сплошные военные едут вдаль, — говорю я.

- Это да, — вздыхает Игорь. — Официально это не афишируется, назвали это, блин, СВО, а на самом деле у нас идут полномасштабные боевые действия, война. Сейчас вот кладбище растёт и растёт. Назвали Аллея Героев, и в основном там молодые ребята. Было 40 с чем-то, когда мы своего хоронили, сейчас уже больше.

- Своего, простите...?

- Да ребёнка.

- Он на войне погиб?

- Да. Ушёл добровольцем по контракту вместе с друзьями. Никто из них обратно не вернулся.

Игорь добавляет, что похоронить сына смог в этом году только через восемь месяцев после его гибели: «Не могли вытащить тела, шли бои, и сёла переходили из рук в руки по пять раз в день».

Некоторое время мы едем молча.

Я спрашиваю, можно ли написать об его сыне в тексте. Игорь согласен, но предупреждает меня, что «сейчас такие вещи писать не приветствуется». Потом добавляет, что «со своим опытным аналитическим складом ума и соответствующей подготовкой» сразу всё про меня понял. Мне становится чуточку не по себе. Чтобы разрядить обстановку, спрашиваю, точно ли мы доедем до Диктатуры? «Доедем, доедем», — отвечает он.

- Он всегда хотел быть военным, это его мечта была. Поставил нас перед фактом, когда уже был подписан контракт. Отказаться — это уже дезертирство и это уже статья, вот это я прекрасно понимаю. Если бы я раньше знал, я бы, конечно, попытался его остановить. Просто я понимал, что обратно он уже не вернётся. Человек без подготовки, потому что в армии он не был. Он очень переживал, когда его не взяли в армию, у него с рождения проблемы со здоровьем, а тут такая возможность выдалась. Хотя была у него хорошая работа, хорошая зарплата…

- Вы говорили, он с товарищами ушел?

- Да. Вчетвером. И никто не вернулся. Приехали.

***

В Диктатуре пустынно. То и дело заряжает мелкий дождь с прохладным ветерком. Захожу в магазин. Внутри идёт оживленная беседа: мужчина, набирая множество разных продуктов, рассказывает про телепередачу о близнецах, родившихся у какой-то женщины от разных отцов. Немногочисленная публика относится к такому раскладу скептически. Мужчина утверждает, что по ТВ в доказательство предоставили тест ДНК. Впрочем, видно, что ему просто нравится смешить людей — вопрос достоверности истории для него вторичен.

Продавщица с улыбкой обороняется от истории с близнецами

- Я не смотрю, я что-то в эти передачи не верю.

- Ну как не веришь?

- А вот так, сценарий поставили, да и делают. Как фильм.

Спрашиваю собравшихся о том, почему они живут в Диктатуре — возможно, когда-то это была Диктатура Пролетариата? К моему удивлению, присутствующие склоняются к тому, что посёлок назывался Диктатурой с самого начала. Звучат версии, что тут было ссыльное место с бараками и землянками, кто-то упоминает почему-то цыган. Но тут в магазине появляется еще одна женщина почтенного возраста, и мне советуют задать вопрос ей.

- Так и был тут совхоз Диктатура. Он давным-давно был, — отвечает женщина.

- А Пролетариата не было?

- Не было тут никого.

Мои дальнейшие поиски подтверждают её версию. В архивах газеты «Голос Колхозника» Диктатура не единожды названа своим именем, и никакого пролетариата рядом действительно нет.

В магазин заходят всё новые и новые посетители, которые, распознав во мне «репортёра», высказывают свои пожелания и боли. Большинство жалоб — на темноту: в посёлке не хватает уличных фонарей — освещается только въезд в посёлок. Зато дороги, говорят, хорошие.

По последней переписи, в Диктатуре живет 438 человек. Здесь есть школа — диктатурцы довольны сделанным в ней ремонтом. Вот только ходят туда всего 13 человек. Работы в посёлке тоже мало, одно лишь ООО «Ударник» может что-то предложить в области «выращивания зерновых, зернобобовых, семян масличных культур». Открытых вакансий в «Ударнике» сейчас нету. Многие жители Диктатуры ездят на работу в Тулу, а то и в Москву.

Местная пресса сообщает, что в Диктатуре планируют построить клуб. Мужчина, который в магазине рассказывал о близнецах и ДНК, рассчитывает, что там будут «девушки с шестами».

***

В Диктатуре красиво. По центру поселка идет длинная аллея из взрослых лиственниц. На улицах нет мусора. Есть живописный пруд, почта, библиотека, детский сад с тремя подопечными, столовая, небольшой сквер с памятником павшим в ВОВ, контора и фельдшерско-акушерский пункт. Внезапно меня окликает мужчина: он недоволен тем, что я сфотографировал его УАЗик, и интересуется, что это я здесь, по его выражению, «втюхиваю». Но услышав мои объяснения про ритмичную композицию фото с двумя синхронно появившимися УАЗиками, успокаивается и отступает.

Возвращаюсь в магазин. Продавщица радушно меня встречает и сообщает, что мои вопросы про название поселка всех взбудоражили: случилось что-то вроде дискуссии, участники которой подтвердили, что Диктатура всегда была без пролетариата:

- Сейчас вот приходили люди и говорили, что Диктатура была изначально. Сюда выселяли кулаков — когда тех, у кого, допустим, две лошади, считали зажиточными. И ихние семьи выселяли сюда, в эту степь. Вот почему такое название.

Две школьницы стоят у холодильника с мороженым. Продавщица спрашивает у одной из них, как там дела с геометрией. Учатся девочки в соседнем Мещерино, где в школе — 70 человек. А в Диктатуре детям учиться грустно, потому что в школе на 13 человек дружить не с кем: «Даже домашнее задание переспросить не у кого, ты один в классе».

Напоследок задаю продавщице вопрос, который сподвиг меня на это путешествие:

- А как вы считаете, и как вы тут говорите: вы живёте в Диктатуре, на Диктатуре или при Диктатуре?

- Мы живём, — отвечает она после паузы, — в совхозе «Ударник». Мы вот так говорим: «совхоз У-д-а-р-н-и-к».

***

Я стою посреди неплохой дороги, ведущей куда-то за горизонт, и жду такси. На улице опять начинает моросить неприятный дождь. На остановке сидят те самые школьницы из магазина и о чем-то болтают. Кто-то с громкими разговорами и смехом выгуливает собаку в полях.

На обратном пути в город с водителем Игорем, сын которого погиб на войне в Украине, мы обсуждаем мировую закулису и прочие пустяки. Игорь доволен, что в этом году до Диктатуры наконец-то подлатали дорогу. А то раньше был совсем кошмар, яма на яме, а теперь — хорошо.