«Наши предки — люди, которые погибли ни за что»

Проект «Последний адрес» основан в 2015 году. «Одно имя, одна жизнь, один знак» — его главный принцип. Фонд устанавливает мемориальные знаки в память о жертвах советских политических репрессий. Все знаки делают одинаковыми. На нержавеющей стальной пластине размером с открытку (11х19 см) вручную наносят информацию о репрессированном. Ничего лишнего: только ФИО, профессия, даты рождения, ареста, гибели, реабилитации. А на месте фотографии пусто — вырезан квадрат.

Таблички есть на фасадах домов по всей России — от Владивостока до Архангельска. В Москве памятных знаков «Последнего адреса» более 700, в Санкт-Петербурге — более 450 (за 2025 год в культурной столице установили 10 знаков). Мемориальные таблички есть и в Чехии, Грузии, Франции, Молдове, Германии и Украине: например в самом Киеве — около 20 табличек.

В последние годы памятные знаки то и дело срывают. Но активисты в таких случаях на их месте устанавливают временные — картонные, а потом — снова постоянные.

На Лесном проспекте, 61 таблички тоже устанавливали в несколько этапов: с 2016 года по 2023 год активисты повесили 34 знака, но после жалобы на портале «Мой Санкт-Петербург» они исчезли со стены. Тогда на их месте появился сначала распечатанный список репрессированных жильцов, затем — картонные таблички. Они висели около года, но этой весной сотрудники «Последнего адреса» снова установили 34 металлических знака на месте старых — и добавили ещё две новые фамилии. А последними в списке из 38 репрессированных жителей «дома специалистов» стали Александр Ермолаев и Анатолий Чурсин: памятные таблички с их именами удалось установить только 14 декабря 2025 года.

Город-кладбище

В один из самых коротких дней в году, 14 декабря, в Петербурге на редкость солнечная погода, а мороз такой, что слезятся глаза. К полудню к «дому специалистов» подходят около тридцати горожан, чтобы принять участие в очередной церемонии «Последнего адреса». Организаторы акции «засверливаются» — то есть прикручивают к стене, где уже прикреплены 36 табличек, ещё две. На них нанесены имена директора Сельскохозяйственного музея Ленинградского Облземуправления Александра Ермолаева и старшего инженера Ленэнерго Анатолия Чурсина.

По правилам проекта «Последний адрес», заявку на памятный знак может подать любой — главное, чтобы жильцы и владельцы дома согласились с установкой. В этот раз инициатором выступила Елена Шпилюк — преподавательница РГПУ им. Герцена. Она пришла на церемонию, закутанная в тёмное пальто с опушкой на капюшоне: виден только серый палантин и внимательные глаза из-под очков.

Елена рассказывает, что была на предыдущей церемонии установки табличек весной 2025 года на Лесном проспекте, 61 («был очень холодный день, вот как сегодня»). Тогда Елена увидела зарубки на стене для ещё двух и подумала, что кто-то снял мемориальные знаки. Так уже бывало, например, на набережной Карповки с табличкой режиссёра Всеволода Мейерхольда. «Есть два варианта, почему снимают таблички: первый — это хулиганьё. Их никто особо не хочет искать. А есть вариант, когда общий совет жильцов говорит после установки табличек — нет, мы не хотим, чтобы дом выглядел как кладбище», — объясняет свои опасения Елена. Но оказалось, что на «доме специалистов» сотрудники «Последнего адреса» специально оставили место для табличек Чурсину и Ермолаеву.

«Всегда говорят «не превращайте город в кладбище» — а это уже кладбище. Мы ничего не превращали», — убеждена Елена Шпилюк.

Ей важно, чтобы люди знали имя каждого репрессированного. «Ряды табличек, как в крематории, ещё и пустые места... У меня возникло чувство, как в Яд Вашеме : там ведь очень жарко, в Израиле, а внутри музея тебя пробирает от холода. Нехорошо, когда пустые места» — так преподавательница объясняет, почему ей захотелось, чтобы на стене появились новые таблички.

Как заявительнице, Елене дано право закрутить последний шуруп, которым памятный знак намертво крепится к фасаду. Она левой рукой опирается на стену, почти ложится, правой тянется к табличке с именем Ермолаева — её расположили в верхнем ряду, — шуруповёрт дрожит. На помощь приходят два участника церемонии — и завершают процесс.

«В этом саморезе вся моя память»

Шуруповёрт остаётся в руках у молодого мужчины в красной куртке — это Омар, правнучатый племянник Анатолия Чурсина. У Анатолия осталась младшая сестра Клавдия, которая продолжала искать брата, не веря, что его расстреляли. Об установке таблички её правнук вместе с братом узнал случайно — с семьёй связались волонтёры «Последнего адреса».

О «доме специалистов» Омар знает с детства: дедушка Владимир водил его к одному из корпусов — показывал, куда упала авиационная бомба. Она пробила все этажи, но не разорвалась, «так и лежала в парадной внизу», рассказал мужчина корреспонденту «Моста». Ещё одно его детское воспоминание связано с железнодорожным мостом неподалёку: «Дедушка всегда нам показывал место, где под мостом во время блокады он впервые увидел мёртвого человека. У меня в память врезалась эта история».

Омар твёрдой рукой закручивает последний шуруп в памятный знак своего репрессированного родственника. В лице Омара видятся черты Анатолия Чурсина: такой же чётко очерченный овал, волевой взгляд, прямой нос.

Глядя куда-то поверх собравшихся, Омар произносит: «В этом саморезе вся моя память. Я хочу, чтобы моя память была острая, как этот шуруп, этот саморез. Я его вкручиваю себе в голову. Я его вкручиваю в свою память».

По Лесному проспекту едут машины, гремит, проезжая, трамвай. Чтобы лучше слышать, люди невольно подходят ближе друг к другу и встают плотным полукольцом у стены.

«Я не знал, что в этом мире, в этом городе столько замечательных людей — смелых и ответственных, — продолжает Омар. — У моих детей в школе по понедельникам проходят «Разговоры о важном». Но я им говорю, что разговоры о важном проходят дома. И здесь, у стены, происходит наш с вами разговор. Сегодня это требует, безусловно, большого мужества от вас — тех, кто хранит память. Память — залог того, что мы не повторим ошибок прошлого».

Петербуржец вместе с братьями занимается археологией в Институте истории материальной культуры РАН. «Для нас массовое захоронение, одиночное захоронение, разрушенные могильники, места, где когда-то жили люди, все памятники археологии — это обыкновенная история. Я понимаю, как всё легко забыть, если об этом не помнить», — делится Омар.

Он отходит от стены и сливается с другими участниками. Никто не аплодирует, только слышен шум дороги.

«Проявление гнилого либерализма»

Вперёд выходит сотрудница фонда «Последний адрес» Марина Демиденко в синем шарфе и берете, она держит в руках жёлтую папку с распечатками документов. Петербурженка зачитывает биографии двух человек, которым сегодня установили таблички. Ещё один активист в шапке на завязках — такие часто носят дети — во время её речи держит фотографии репрессированных. После церемонии он снимет перчатки и будет несколько минут тереть руки: они покраснели от холода.

Александр Иванович Ермолаев — из крестьян Тверской губернии, партийный. Работал на фабрике, служил в армии, был в деревне «председателем комитета деревенской бедноты и по организации молодёжи», окончил трёхмесячные курсы агитаторов РККА, поступил на рабфак. В 1926 году занял должность члена Ленсовета X созыва, через несколько лет окончил аспирантуру, стал научным сотрудником. «Впечатление, что он был очень социально активный, такой общественник, видимо, как сейчас говорят, экстраверт», — делится Марина Демиденко, которая по крупицам собирала в архивах информацию о репрессированном.

Александр Ермолаев работал в Ленинградском областном земельном управлении — экспертам «Последнего адреса» известно о 30 сотрудниках Леноблзу, репрессированных в годы советского террора. Первое обвинение («в замазывании троцкистского выступления» кружковцев, в «проявлении гнилого либерализма», в «оппортунистически примиренческом отношении к враждебно-контрреволюционным элементам») для Александра закончилось выговором. С женой и дочкой он жил в доме 61 на Лесном проспекте, квартира 37. Но в 1937 году за ним пришли снова.

Другой житель «дома специалистов», Анатолий Васильевич Чурсин, родился в Оренбургской губернии. Затем приехал в Ленинград, окончил здесь институт. Работал старшим дежурным инженером «Электросети» (теперь это «Ленэнерго»). Жил с младшей сестрой и её сыном в квартире 201. Его арестовали в октябре 1937 года. Всего в «Ленэнерго» за годы советского террора были репрессированы более 120 человек. В память о них на Левашовской пустоши установили стелу с именами сотрудников «Ленэнерго», пострадавших за годы террора.

Александра Ермолаева обвиняли в участии в террористической контрреволюционной организации, занимающейся подрывом государственной собственности. Анатолия Чурсина же — не только в участии в контрреволюционной организации, но и в измене родине и диверсионной деятельности. Однако конец был один — обоих расстреляли в 1937 году. Ермолаеву было 39 лет, Чурсину — 33 года.

Папка с надписью «Палачи»

Среди закутанных людей выделяется человек в полурасстёгнутой куртке и без перчаток, в руках он держит книги. Кажется, будто он не чувствует холода. Это историк Анатолий Разумов, который изучает массовые репрессии в СССР и руководит центром «Возвращённые имена» при Российской национальной библиотеке. Под его редакцией издан «Ленинградский мартиролог», где опубликованы списки репрессированных жителей Ленинграда. Но как заметил в обращении к читателям книги Дмитрий Лихачёв, «в сущности, все жители России здесь — в этом списке расстрелянных: либо знакомые, либо знакомые знакомых, либо знакомые их знакомых». Фамилии жителей «дома специалистов» тоже есть.

«19 тысяч расстрелянных в Ленинграде — все вошли в четыре тома «Лениградского мартиролога»», — утверждает Разумов. Но признаёт, что известно ещё не всё: в том числе, до сих пор неясно, куда отправили в декабре 1937 года из СЛОНа (Соловецкий лагерь особого назначения) более 500 соловецких узников.

Как считает исследователь, приговорённых могли вывезти на материк. «Мы продолжаем поиски и думаем, что наиболее вероятное место расстрелов этой партии заключённых — район Лодейного Поля. Там искал Юрий Дмитриев, там искала Марина Муравьёва… Когда-нибудь мы отыщем это место. Оно будет найдено или рассекречено, если мы с вами доживём до следующей оттепели», — уверил собравшихся Анатолий Разумов.

За помощью в подготовке «Ленинградского мартиролога» Анатолий Разумов обращался и к своему коллеге — Владимиру Дмитриевичу Чурсину, библиографу РНБ. Его отца отправили в лагерь, а сам Владимир в детстве жил с мамой в квартире дяди. Дядю звали Анатолий Чурсин.

«Для Владимира Дмитриевича сталинский террор был в памяти всю жизнь, он от этого никак не мог отойти. Во время большой оттепели середины 1980-х — начала 1990-х годов он собирал все публикации, все вырезки о палачах. У него даже была особая папка «Палачи»», — делится историк. По его словам, сейчас эти материалы находятся в центре «Возвращённые имена», их используют для работы.

Анатолий Разумов зачитал воспоминания Владимира Чурсина о том дне, когда арестовали его дядю: «Когда утром 3 октября 1937 года я открыл глаза, первое, что увидел, — разбросанные на полу вещи. Бельё, ботинки, газеты, письма, букварь и тетрадки из моего новенького портфеля — я уже месяц как ходил в первый класс. Мать заметила моё удивление. «Даже у тебя под матрасом что-то искали, тебя приподняли, а ты не почувствовал!» Что такое ​​«забрали», я, восьмилетний мальчишка, уже знал».

Владимир Чурсин умер в 2021 году, не дожив до установки мемориального знака своему дяде.

«У этой стены сейчас гораздо теплее»

После выступления Анатолия Разумова сотрудница «Последнего адреса» Марина Демиденко объявляет об окончании церемонии. Несмотря на мороз, люди расходятся не сразу: постоянные участники акции встретили своих знакомых. К Марине сложно подойти: она окружена людьми, и каждый увлечённо с ней беседует. Черноволосая кудрявая женщина даже зовёт с собой вечером на танцы — «ведь сегодня Ханука!».

К журналисту «Моста» Марина сначала относится с недоверием: «Не люблю все эти вопросы и ответы, они пустые». Но потом признаётся, что каждое такое мероприятие — «очень эмоционально затратное».

Хотя «Последний адрес» — официальная организация, зарегистрированная Минюстом РФ, с сопротивлением российских властей и провластных активистов проект сталкивается уже несколько лет.

«Мы занимаемся своим делом, хотя вандалы и власть снимают (срывают!) наши таблички. Представьте — вы работаете легально, а у вас постоянно проламывают забор и подворовывают ваши материальные ценности… Но вы же не закроете предприятие, не прекратите деятельность? Вот и мы работаем. Здесь нет даже каких-то возвышенных мотивов», — рассуждает Марина. И будто мимоходом упоминает, что всё же у участников проекта «Последний адрес» есть нечто общее: совесть, боль и желание перемен.

«Не назвав смерть — смертью, а зло — злом, не отгоревав горе, не получив извинения за содеянное — так и будет тянуться эта боль, будем наступать на те же грабли», — уверена активистка.

Марину поддерживает Александр, спокойный мужчина с взъерошенными усами и бородой, который участвует в акциях «Последнего адреса» с 2018 года, «когда думал, что моих предков репрессии не затронули». Он недоумевает, зачем кому-то объяснять важность таких мероприятий: «А куда ещё идти, если не сюда? Это наши отцы, деды, прадеды, матери, бабушки, прабабушки… Это наши предки. Это петербуржцы, россияне, соотечественники — люди, которые погибли ни за что. Необязательно быть потомком, знать свою родословную до седьмого колена, чтобы это чувствовать».

Пару лет назад Александр нашёл документы о братьях своей прабабушки: их арестовали по подозрению в контрреволюционной деятельности (они были подданными Финляндии, их отец занимался предпринимательством). Но редкий случай — «каким-то образом они из лубянского подвала выбрались и умерли своей смертью в Европе».

После установки мемориальных знаков Омар говорит корреспонденту «Моста»: «В какой-то степени мы все потерянные немного сегодня. Но это событие — совершенно однозначное и понятное. Здесь, у этой стены, становишься взрослым. Становишься ответственным: за свою судьбу, за прошлое своей семьи и своей страны. Здесь возникает искренность, которую так трудно добыть сегодня даже внутри себя. Когда началась война, у меня был большой вопрос — оставаться в стране или всё-таки уезжать. В моём окружении многие уехали. А я всё думал: где же эта точка, после которой человек должен собрать вещи, взять в руки себя и свою семью и покинуть родину… Какая-то часть внутри меня эмигрировала — мне кажется, здоровым людям это понятно. Но всё же я остался в России. У этой стены сейчас гораздо теплее, чем где бы то ни было. Это тепло несут в себе люди».

Через час после «засверливания» пространство у стены всё же пустеет. Случайные прохожие не обращают внимания на таблички. Только на соседнем фасаде, как бы перекликаясь с ними, синеет надпись, оставшаяся с прошлой войны: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна».