«Мы не можем сказать, что политика нас не интересует — мы это уже проходили». Как петербургский Упсала-Цирк перепридумывает себя в эмиграции

Упсала-Цирк работает с более чем 120 детьми и подростками, среди которых есть и выходцы из семей мигрантов, и местные. А прямо сейчас ставит спектакль об истории художественной школы Баухаус: 4 и 5 сентября в Дессау, в рамках Bauhausfest «Salto/Takt/Form», цирк представит уличный перформанс «Heiterkeit» («Жизнерадостность»), созданный международной командой художников из Германии, Франции и Израиля. Казалось бы, зачем социальному цирку, работающему с детьми мигрантов, понадобился сюжет, интересный разве что искусствоведам? Но эксперименты Баухауса, основанного в Веймаре в 1919 году, повлияли на то, как сегодня выглядят здания, предметы, типографика и визуальная культура по всему миру. В 1933 году нацисты закрыли школу, и её представители оказались перед необходимостью выбора — эмигрировать или приспосабливаться к новому режиму.

Мы поговорили с художественной руководительницей Упсала-цирка о том, может ли совместное творчество уменьшить страх и агрессию в обществе и что происходит с культурным проектом в эмиграции на территории, где не любят мигрантов.

- Год назад вы говорили в интервью, что надо выходить из русского «пузыря». Чувствуете ли вы, что сейчас Упсала-Цирк вышел из него и стал немецким или европейским, а не русским проектом в Германии?

- Я думаю, что мы действительно движемся к созданию интернациональной команды. Сейчас это особенно заметно по составу тренеров: с нами работают немецкие специалисты, а недавно к команде присоединились тренеры из Марокко и Колумбии. Для нас это очень важно — не замыкаться внутри одной культуры, а создавать интернациональное пространство. Я могу смело сказать, что в этом направлении мы уже существуем. Понятно, что есть вещи, которые нас сдерживают, ограничивают и не дают нам быстро развиваться, но это часть жизни, которую мы принимаем.

- А как меняется эстетика спектакля и вообще цирка, когда в нем участвуют люди с разным культурным опытом? Что изменилось и от чего вам пришлось отказаться? Или что вы, наоборот, обрели?

- Если грубо сравнить, например, с Нойкёльном, мультикультурным районом Берлина, где постоянно возникают новые кафе, культурные пространства, появляются новые сообщества, то становится заметно, что происходит там, где культурного обмена нет. Возникает замкнутость, пространство постепенно беднеет, становится однообразным и унылым. А когда появляются новые языки, музыка, цвета, культурные привычки, это, наоборот, становится огромным приобретением. Для меня это похоже на ковёр, в котором соединяются разные яркие, смелые цвета. И я очень благодарна людям, которые готовы входить в этот общий дом, не боятся друг друга и сохраняют его открытым.

- «Упсала» никогда не был просто цирком, у вас всегда были какие-то социальные функции. Где для вас заканчивается искусство и начинается активизм? Интересно услышать ваше мнение о мультикультурализме, против которого работают современные немецкие правые. Были ли у вас какие-то проблемы в связи с этим?

- Мы сформулировали миссию Упсала-Цирка как «Цирк, открытый для жизни». Хотя это звучит довольно широко, для нас это означает очень конкретную вещь: мы не отстраняемся от того, что с нами происходит. И этот спектакль, который мы сейчас ставим в рамках столетия Баухауса, как раз об этом. Представляете, какая удивительная зацикленность истории. Сто лет Баухауса. Это история, связанная с развитием националистической идеи в Германии. Баухаус с самого начала подвергался огромной критике со стороны государства: сто лет назад его обвиняли в космополитизме, в отказе от традиционных ценностей. Мы знаем этот список аргументов, которыми культура может объявляться чужой или опасной.

И вот сегодня я читала статью о том, что AfD фактически использует похожую риторику в критике Баухауса. И для нас особенно важно, что мы, люди с русским и мигрантским бэкграундом, сейчас выходим на сцену в Дессау. Но в спектакле мы говорим не столько о форме Баухауса, потому что его эстетика — это только первый пласт, сколько об истории самого Баухауса как истории человеческого выбора.

Это история людей, которые пришли туда после Первой мировой войны, находились в совершенно определенной послевоенной фрустрации, но при этом нашли в себе силы и желание жить, творить, экспериментировать. В этой попытке жить свободно, в этой страсти к жизни и свободе они создавали совершенно удивительные формы, которыми мы до сих пор живем, которыми до сих пор питаемся и вдохновляемся.

Название «Heiterkeit» — это для нас, конечно, уникальный подарок немецкого языка, который мы встретили у Мераба Мамардашвили. Мы как раз говорили о том, что для нас сейчас важно, что нас вдохновляет, откуда мы получили импульс в культуре и философии Баухауса. Это история о людях, которые, несмотря на невозможность жить в прежней культуре, несмотря на пережитый опыт и на все, что с ними происходило, продолжали жить и создавать. Для нас это в каком-то смысле сопротивление злу.

Поэтому нынешняя постановка — это возможность поделиться эмоциями и мыслями: да, друзья, мы переживаем вместе совершенно удивительный трагический момент, но мы есть друг у друга. Мы осознаем происходящее, видим его и продолжаем жить. Мы не отворачиваемся к стене, не уходим из жизни, не позволяем себе обессилеть. Мы продолжаем видеть эту жизнь такой, какая она есть.

И как раз у Мераба Мамардашвили «Heiterkeit» — это трагическое веселье. Наверное, поэтому, если говорить об активизме, я бы не назвала это активизмом. Это скорее история о том, как мы вдохновляемся жизнью, как мы её видим и как перерабатываем события, которые с нами происходят.

Но вообще удивительно, что сейчас, к столетию Баухауса, возникает такое повторение круга, такая карусель истории. Для нас это большая ответственность — выйти с таким высказыванием именно в этот момент. Это очень важный момент, настоящий пик, и мы действительно чувствуем эту ответственность.

- А что изменилось в самом городе благодаря Упсала-Цирку в Цайце? И вообще, изменилось ли что-либо? Мне интересно про социальную работу услышать. И опять же, вы говорили, что описывали свою работу как утопию. После переезда эта утопия кажется реальной, вы воплотили её в жизнь или всё стало ещё более утопичным? Как вы это ощущаете?

- На фоне происходящих событий эта утопия становится ещё более выпуклой и приобретает дополнительные смыслы. Контраст между развитием, поддержкой и страхом, который существует в обществе, становится гораздо заметнее.

Если говорить про Упсала-Цирк как про явление в нашем городе, каждый день к нам приходит около 120 детей и подростков. В этом году мы решили физически изменить пространство, в котором работаем. Это был обычный ГДРовский гараж, и на фоне общей запущенности города он выглядел довольно печально. Нам хотелось сделать его теплее, живее, чтобы, когда человек проходит мимо, он чувствовал, что внутри происходит что-то важное.

Мы повесили огоньки и сделали большую фотовыставку с портретами наших ребят. Нам было важно, чтобы люди, которые ничего не знают о том, что происходит внутри, могли просто пройти мимо, увидеть фотографии и понять: ага, здесь есть такие люди, с ними можно познакомиться. Мы очень боялись, что фотографии изрежут, разрисуют граффити. Но выставка висит уже больше полугода, и на ней нет ни одного граффити, ни одного пореза, ничего не пририсовано. Для меня это очень интересный диалог с городом. Я не знаю, почему это происходит, но это происходит.

И, конечно, это место встречи и безопасное пространство для нас, для детей и подростков, которые сюда приходят, для их родителей, для зрителей. Наверное, без ложной скромности я могу сказать, что это стало важным и значимым местом для меня, для нашей команды, для коллег, для детей и их родителей, а также для людей, которым небезразлично будущее города и которые хотят видеть его развивающимся, а не находящимся в состоянии стагнации.

- С кем сегодня занимаются в Упсала-Цирке? Среди ваших участников есть и дети с миграционным опытом, и дети из местных немецких семей? И можете ли вы уже говорить о том, что это совместное пространство действительно меняет отношения между ними? Особенно в контексте Восточной Германии, где сильны правые настроения: дети сами ещё не разделяют мир по политическим и национальным признакам, но при этом приносят в цирк представления и страхи, которые существуют в их семьях. Может ли совместное творчество постепенно менять эти установки?

- Вы абсолютно правы. И мне кажется, культурная среда или совместное творчество, как бы банально или странно это ни звучало, показывает, что совместная жизнь лишает нас страхов. И сейчас в нашем шатре, в нашем гараже встречаются дети и взрослые разных национальностей. И чем больше они вместе коммуницируют, чем больше они вместе соучаствуют в этой жизни, тем меньше у них будет страхов, агрессии и разобщения. И принцип цирка в этом смысле очень утилитарный. Если я с вами встречаюсь, и мы говорим с вами на разных языках, то я говорю: «Слушай, а давай мы с тобой пирамиду сделаем». Я протягиваю вам руку. И в этот момент рука напрягается, потому что она держит вашу руку. И если между нами выстроится доверие, вы мне поверите и встанете мне на плечи. И дальше у вас будет благодарность, потому что вы стоите на моих плечах. То есть это очень такая физическая штука — цирк. И в этом смысле мы, конечно, с радостью этим инструментом пользуемся, и он работает.

- В вашем первом спектакле в Германии, «Чемоданах», вы говорили о миграции через хрупкость и попытку заново собрать жизнь. В «Heiterkeit», как мне кажется, появляется совсем другая интонация. Какой вопрос стоит за этим спектаклем? Если в «Чемоданах» это было «как заново собрать свою жизнь?», то какой главный вопрос вы задавали себе, команде и зрителю сейчас? И нашли ли вы на него ответ?

- Нет, ответа нет. Это вопрос про наш выбор. Что я выбираю? Как я присутствую здесь? Когда мы начинали работу, мы нашли информацию в архивах про жизнь выпускников Баухауса. Один выпускник иммигрировал, принял сложное решение, уехал в Америку. Собственно, и Гропиус, и не только он, а ещё несколько людей уехали в Америку и приняли решение дальше продолжать развиваться или терять себя. По-разному история складывалась. Среди архитекторов Аушвица были бывшие баухаусовцы Фритц Ертль и Вальер Дежако. А вот Франц Эрлих, бывший студент Баухауса и коммунист, был узником Бухенвальда. Именно он по приказу СС разработал шрифт для надписи «Jedem das Seine» («Каждому своё») на воротах Бухенвальда. При этом есть исследовательская версия, что он намеренно использовал разработанную в Баухаусе типографику как скрытый жест сопротивления. Еще одна выпускница погибла в Бухенвальде.

Но вот это история про выбор. История про то, что, понимаете, ощущать то, что сейчас с нами происходит. По-моему, мы не можем ещё раз зайти на тот же круг и сказать, что политика нас не интересует, мы вне политики. По-моему, мы уже это прошли.

- Вы много говорите о создании безопасного пространства для других — для детей, подростков, людей с миграционным опытом. А насколько безопасно сегодня вам самим? Как вы ощущаете себя как художественный руководитель и как организация? Сейчас культура в Германии сталкивается с сокращением финансирования, многие проекты вынуждены бороться за выживание. Насколько Упсала-Цирк сам сегодня находится в уязвимом положении?

- Конечно, есть люди, которые занимаются буддистскими практиками, дышат, дышат и спокойно принимают всё, что происходит. У нас сейчас другая ситуация. Организация столкнулась с невероятным вызовом с точки зрения выживания. Мы действительно тревожно спим, потому что не знаем, что с нами будет и каким окажется будущее Упсала-Цирка. Очень много неопределенности, очень много опасностей. Но мы с командой договорились, что должны продолжать несмотря ни на что. Сейчас особенно важно не закрыться, не упасть, не потеряться, не позволить этой неопределенности остановить нас.

Хотя мы уже стреляные воробьи. С нами такое происходило и раньше, и не раз. И мы всегда пытались вырулить, найти выход, придумать какое-то решение. Поэтому сейчас мы каждый день собираемся на экстренные встречи, ищем финансирование и думаем о том, как будем выживать дальше.

Сейчас мы в значительной степени зависим от пожертвований, поэтому очень активно обращаемся к нашим зрителям и друзьям с просьбой поддержать нас. Даже небольшие регулярные пожертвования имеют значение. Например, если 50-100 человек смогут ежемесячно жертвовать по пять евро, для нас это уже станет существенной поддержкой, которая позволит немного выдохнуть и продолжать работу.

Все эти вызовы никуда не исчезнут. От них никуда не денешься. Но мы можем продолжать работать и искать способы двигаться дальше.

- Вы уже несколько лет работаете в Германии. Удалось ли вам почувствовать себя частью немецкого или европейского циркового сообщества? И изменился ли за это время ваш собственный взгляд на цирк? Часто говорят, что людям, которые переезжают, сложно интегрироваться в театральную или художественную среду из-за языка и профессиональных связей. В цирке язык вроде бы не является таким жестким барьером. Чувствуете ли вы, что Упсала за это время что-то привнёс в немецкую цирковую сцену?

- У нас нет такой задачи. У нас нет задачи влиять на немецкое искусство, на немецкую культуру. У нас есть задача увидеть, что происходит. У нас сейчас есть задача познакомиться. И чему-то научиться. Например, мы в этом спектакле открыли для себя поэзию немецкого дадаиста Ханса Арпа. Это немножко сложно сравнивать его с Хармсом, но это удивительное, прекрасное культурное явление. И вот сейчас его стихи для нас исполняет немецкий хор, который находится в городе Цайц. И наш русский композитор Дмитрий Максимович пишет для этого либретто. То есть на самом деле это такая попытка встретиться, попытка увидеть, попытка услышать язык, музыкальность, узнать новую поэзию. А изменить немецкий цирк у нас правда нет задачи, мы не очень амбициозные ребята.