Как французы и китайцы сопротивлялись диктатурам, а японские эмигранты переживали депортацию из США

Себастьен Альбертелли, Жюльен Блан, Лоран Дузу «История Сопротивления во Франции. 1940-‍1944»

Перевод: Юлия Гусева
«Новое литературное обозрение»

История Сопротивления, которую мы не знали — начиная даже с названия, где нет хорошо знакомого русскоязычному читателю слова «Résistance» ( «La lutte clandestine en France»). Эта книга реконструирует гораздо более сложную картину, чем та, что была известна ещё с советских времён.

Само движение началось сразу же после победы немцев над Францией, подписания унизительного перемирия и падения Третьей республики. Но вошли в Сопротивление не только люди, которых можно было бы назвать партизанами — то есть действующие с оружием в руках на захваченный врагом территории — и не только правительство в изгнании, с таким трудом создаваемое генералом де Голлем, но и подпольщики в так называемом Французском государстве (режиме Виши), формально независимом.

Мотивы существования этих трёх разных движений были самыми разными: кто-то не мог смириться с военным положением, кто-то — с фактическим государственным переворотом, кто-то — с национальным унижением. Отсюда следует, как показывает книга, не только демократичность Сопротивления, но и одна из причин, почему движение долго не могло обрести единой организованной формы — и авторы без всяких прикрас пишут порой о бесплодных и опасных спорах потенциальных лидеров.

Сопротивление возникло в тот самый момент, когда поражение нацистской Германии не только не было предрешено — Третий рейх находился на вершине своих успехов. Уже одно это вызывает восхищение мужеством участников движения.

В связи с этим нельзя не сказать и ещё об одной идеологической проблеме, о которой пишут авторы. Чаще всего Сопротивление в оккупированных странах Европы возникало там и тогда, где и когда борьба становилась всё более отчаянной. Примеров тому множество: от Польши через Югославию к Советскому Союзу. В этом смысле Сопротивление на территории режима Виши не было необходимостью, ведь это была как бы свободная зона — да и оккупация части Франции до поры до времени носила относительно терпимый характер.

Пожалуй, едва ли не главной общей чертой для всех движений и групп Сопротивления является его стихийное начало — оно действительно поднималось снизу. И столь же разными были и убеждения людей, уходивших в Сопротивление: вопреки распространённому мнению, в нём было много консерваторов, не готовых смириться прежде всего с военным поражением и национальным унижением Франции. На другом полюсе чрезвычайно важную роль играли коммунисты. С этой широтой политического и идеологического спектра, по мнению авторов, было связано различие в тех формах, которые принимало Сопротивление: от забастовки или саботажа на производстве и железных дорогах до вооружённых нападений на немцев. Далеко не все участники Сопротивления с самого начала решались действовать насильственными методами и, возможно, не будет преувеличением сказать, что их к этому подтолкнула во многом провокативная политика окупационных властей по взятию заложников. Разорвать этот круг ожесточения и насилия можно было только одержав решающую победу.

Ещё одна почти неизвестная для советского и российского читателя битва, которую вело французское Сопротивление — соревнование за идеологию. Деятелям Сопротивления ещё надо было убедить многих французов в том, что не только режим Виши в частности и коллаборационизм в целом себя дискредитировали, но и что политика соглашательства с Гитлером ведёт только к углублению национальный катастрофы. Это было не так очевидно и впоследствии: после войны во Франции появилось немало ревизионистских работ. Однако эту битву нарративов движение Сопротивления в конечном счёте выиграло.

Лай Вен «Площадь Тяньаньмэнь»

Перевод: Александра Глебовская
«Бель Летр»

Китайская художественная литература сейчас — что-то вроде ледокола, вскрывающего толщу исторической памяти. Это относится к тем автором, которые живут и работают в Китае, и к тем, кто оказался в эмиграции и даже пишет по-английски. Среди последних — прекрасная писательница под псевдонимом Лай Вен. Её роман — исторический, но не больше и не меньше, чем любой текст о том, что трогает современного человека, потому что события, которым он посвящён (и расстрел на площади Тяньаньмэнь только увенчивает их), произошли в масштабах истории совсем недавно, и кажется, что ещё не выработался язык для их описания.

Любовь на фоне великих исторических событий — безошибочный сюжетный ход, однако здесь он переосмыслен. Дело в том, что Лай Вен пишет по-английски. В китайский роман вплетается форма европейского романа воспитания. Множество наблюдений, показавшихся бы банальными европейцам, здесь приобретают свежесть первого впечатления. От китайского же романа здесь есть цикличность: то, что началось на грандиозной площади Тяньаньмэнь, когда герои были ещё детьми, должно там же закончиться.

Метафора изменения касается не только взросления, ведь в этот исторический период реформы происходят во всём Китае, так что на смену прежнему режиму должно прийти что-то новое, то, что станет современностью. «Большой скачок» и «Культурная революция» станут лишь страницами — пусть и чудовищными — в многотомной истории Китая. Вместо них явится тот великий и всё ещё незнакомый Китай, который мы знаем сейчас — по крайней мере, герои романа на это надеются. Лай Вен тонко (даром что пережив это сама) передаёт ощущение от потерянной утопии — даже толком не попрощавшись с ней, китайцы нуждаются в новой. Знаком этих изменений служит открытие специальных классов, готовящих школьников к поступлению в лучшие университеты. В одном из них училась и Лай Вен — для неё такой опыт стал во многом путёвкой в жизнь, о чём она прямо пишет.

Вот только общество не готово к изменениям. Как и главная героиня-автор, которая, кажется, боится повзрослеть — и годы спустя, работая над своим романом, честно признаёт, что была не уверена в том, как надо воспринимать китайский «ветер перемен». Неслучайно единственный способ для неё вырасти — чтение книг, то есть всё-таки погружение в культуру, во что-то давно прошедшее. Быть может, эта неготовность и обрекла на неудачу попытку реформ.

Грустная ирония романа в том, что даже семья героини толком не знает, как относиться к происходящему. Старшее поколение, которое по идее должно было бы восхищаться «Великим кормчим» Мао Цзэдуном, ненавидит его — кто-то из них оказался жертвой проработок в «Культурной революции». В конце концов только подростки, не получив к тому же одобрения взрослых, оказываются способны откликнуться на происходящее. Но они, вчерашние школьники и сегодняшние студенты, бессильны что-либо изменить на площади Тяньаньмэнь. Их гибель неминуема, а вердикт самой Лай Вен неутешителен: Китай по-прежнему остаётся авторитарным государством.

Трейси Чи «У нас отняли свободу»

Перевод: Мария Мельникова

«Popcorn Books»

Третья книга в сегодняшней подборке также посвящена исторической памяти. В её основе лежит рассказ об одном из самых противоречивых и трагических событий истории США во Второй мировой войне — интернирование американцев японского происхождения, в том числе в концентрационные лагеря. Причиной для него послужила якобы потенциальная неблагонадёжность, представление о которой в головах американских политиков основывалось только на национальном факторе. Вряд ли будет преувеличением сказать, что правительство США поступило в общем русле политики депортаций Третьего рейха и Советского Союза. Закон был принят так быстро, что его не успели толком проверить на соответствие Конституции, а его жертвами в той или иной мере стали десятки тысяч людей, насильно переселенных и лишившихся своего имущества. Сегодня эти события служат в США одним из главных кейсов по исторической памяти. Но это ещё и то прошлое, которое продолжает кровоточить, и роман Трейси Чи — яркое тому свидетельство. Неслучайно писательница известна как автор young adult литературы: значит, «подрастающему поколению» тоже надо об этом рассказывать.

Одна из важных тем, которую поднимает «У нас отняли свободу» — трагический конфликт самоидентификации. Эмигранты желают как можно быстрее влиться в новое общество и готовы разорвать свои прежние традиции. Для этого сами японцы обозначают себя как иссэй и нисэй, первое и второе поколение эмигрантов. Они и в самом деле готовы отказаться от многого — даже от имени, меняя его на американское (хотя оставляя себе и детям японские фамилии). Один из символов этого добровольного культурного перехода — оригами, которые мастерит отец одного из героев. Бумажные фигурки воспринимаются как та самая «плохая» ностальгия, которая показывает, что связи с прошлым куда крепче, чем кажутся, и не даёт двигаться дальше. Неслучайно поэтому «У нас отняли свободу» написан от лица подростков: они уже в полной мере чувствуют себя американцами (одна из героинь даже носит белокурый парик).

Разумеется, депортация приводит к тому, что американцы японского происхождения вновь чувствуют свою «японскость», отдельность и отделённость от «обычных» граждан США. Парадокс в том, что попытка сохранения даже части культурной автономии, на уважении к которой строилась вся предшествующая миграционная политика США, приводит к подозрениям в отношении меньшинств. Сегодня, на фоне войны Трампа с мигрантами, эта тема особенно актуальна и звучит как предостережение.

Книга необычно написана, чередуя рассказы от первого, третьего и даже второго лица, переходя от воспоминаний к письмам и дневникам, используя приёмы, близкие к «потоку сознания» — как будто создаёт полифонию из голосов японцев, оказавшихся в концентрационных лагерях. Это и игра с читателем: в какой-то момент мне показалось, что я читаю с точки зрения «правильных» американцев, допрашивающих и записывающих свидетельства заключённых.