Казус «нежелательности» Генриха Бёлля как утрата всех и всяческих ориентиров

Публикация подготовлена медиапроектом «Страна и мир — Sakharov Review» (телеграм проекта — «Страна и мир»).

На днях всплыло относительно старое, самого конца декабря 2023 года, решение Якутского городского суда. Он оштрафовал за участие в деятельности нежелательной организации Светлану Ушницкую, директора библиотеки Северо-Восточного федерального университета. Проверки библиотек самых разных учебных заведений шли тогда по всей стране. Не дай бог находили книги, изданные, например, соросовскими структурами. А поскольку научное книгоиздание в России в былые годы спас именно Сорос, отловить нарушителей было несложно. С этим намучился, в частности, Европейский университет в Санкт-Петербурге.

Ушницкая получила штраф за найденные в библиотеке книги автора (фамилия скрыта в решении суда), чьим именем названа нежелательная организация. Сама нежелательная организация в случае Ушницкой тоже не называется, но скорее всего, речь о признанном в 2022 году нежелательным Фонде Генриха Бёлля, связанном с немецкими «зелеными».

В России все немецкие фонды названы нежелательными. Но едва ли в библиотеках региональных университетов хранятся, тем более на русском языке, произведения Науманна или речи Аденауэра. Так что это — Бёлль.

Связь между писателем и фондом его имени для суда и следствия очевидна: «Независимо от того, что книги, автором которых является […], не были изданы непосредственно нежелательной на территории Российской Федерации организацией, указанная организация носит имя […], и следовательно, распространяет его идеи».

В логике правоохранителей, если нежелательным признан Фонд имени кого-то, то и этот кто-то представляет собой «угрозу основам конституционного строя Российской Федерации, обороноспособности страны или безопасности государства». Прости господи, но так и хочется, по Бёллю, патетически воскликнуть: «Где ты был, Адам?», когда события в стране покатились по колее Оруэлла с Кафкой. Надо ли говорить, что даже в соответствии с репрессивным правом г-жа Ушницкая не могла нести никакой ответственности, не имея умысла (ни прямого, ни косвенного) на совершение административного правонарушения.

Даже репрессивное право предполагает понятие причинно-следственных связей. Генрих Бёлль издавался, особенно в советское время, колоссальными тиражами. По популярности он, возможно, уступал Хемингуэю и Ремарку, но входил в топ разрешённых иностранных авторов, чьи книги можно было найти во всех библиотеках. Писатель-антифашист, почти коммунист, лауреат Нобелевской премии по литературе, стоящий в одном ряду с такой глыбой, как Гюнтер Грасс (однажды в Нобелевском комитете обсуждали возможность двойного награждения — Бёлля и Грасса одновременно); человек, многократно посещавший СССР, — в чем могла быть с его стороны угроза для «безопасности государства» российского?

Но это если рассуждать с точки зрения здравого смысла и юридической логики (пусть даже с позиций действующего репрессивного права), а не смотреть на происходящее «с учетом ситуации на земле». То есть, говоря по-бёллевски, «глазами клоуна». Как органы решат, так оно и будет. В конце концов, даже в дурном мучительном сне ни Джорджу Оруэллу, ни Ханне Арендт, ни Бёллю, ни Эриху Марии Ремарку с Томасом, Генрихом, Клаусом и Эрикой Маннами не могло привидеться, что в XXI веке будет существовать антиутопический режим, способный признать «нежелательной организацией» Йельский университет (приготовиться Принстону, Гарварду, Пенсильванскому, Колумбийскому, Брауновскому университетам, Дартмутскому колледжу и Корнелльскому университету, — тем более, что там преподает Дмитрий Быков).

Компетентные органы интуитивно чувствуют недоброе, даже не зная, кто такой этот Бёлль, которого советская власть интенсивно издавала и привечала с 1950-х годов. А потом терпела, смотря сквозь пальцы на его попытки защиты советских диссидентов в 1960-е.

Чрезмерно активную поддержку Бёллем Солженицына, словом и делом, СССР простить не мог. Издания книг Бёлля приостановились. А поддержка была настолько активная, что вошла в интеллигентский фольклор. Как и в любом «народном» произведении здесь возможны разночтения, но общий смысл такой: «Самолет катит (вариант: летит) на Запад, / Солженицын в нем сидит. / «Вот те-нате, хрен в томате!», / Бёлль, встречая, говорит». Такой вот, понимаете, «Бильярд в половине шестого» и «Дом без хозяина»!

Это одна сторона дела. Но, с другой-то стороны, тот же президент Путин привечал Солженицына, ездил к нему на поклон и вёл долгие историософские беседы, вероятно, повлиявшие на его мировоззрение. Получается, что прав был Бёлль, сохранив для отечества Александра Исаевича? Но лучше перебдеть, чем недобдеть: за избыточное рвение наказывать не будут. Хотя… Снова противоречие: демонтируют же по распоряжению прокуратуры памятник Сталину в Вологде. В общем, наша власть, хотя и идёт по пути Кафки, Оруэлла и театра абсурда одного актера, но остаётся в статусе «вся-такая-противоречивая». Впрочем, Йельскому университету с Генрихом Бёллем от этого не легче.

Кейс Бёлля показывает, что в государстве и обществе исчезли вообще все возможные ориентиры — политические, нравственные, интеллектуальные. Все заранее боятся всего, не понимая, где можно напороться на мину. Точнее, напороться можно везде. Кто бы мог подумать, что такой миной может оказаться Нобелевский лауреат 1972 года, умерший в 1985-м?

А надо ещё учитывать его связи с Львом Копелевым, положившим когда-то на стол редактора отдела прозы «Нового мира» Аси Берзер рукопись будущего «Одного дня Ивана Денисовича». Его дружбу с Виктором Некрасовым, «туристом с тросточкой», у которого при 48-часовом (!) обыске в 1974 году обнаружили два черновика письма некоему «Генриху», где критиковались газета «Правда», советская пропагандистская машина и травля Солженицына.

У Бёлля и Некрасова был замысел публикации под одной обложкой «В окопах Сталинграда» и «Где ты был, Адам?»: одна война с двух сторон. Одна справедливая, другая нет — но война одна и та же. И хотя Виктора Платоновича упрекали, что он «дальше бруствера не видит», именно окопная правда, пусть в большей степени депрессивно-тыловая у Бёлля, показывала суть той войны. И войны как таковой. Оба писателя хлебнули ее сполна. Замысел был реализован уже после кончин Белля и Некрасова, в 1991-м. Копелев с Некрасовым ещё не запрещены, но уже почти забыты. А я бы ещё попутно обратил внимание на симптоматичное прекращение переизданий в последние десять лет повестей и романов Юрия Трифонова: антисталинский пафос «Дома на набережной», «Времени и места», «Исчезновения» очень не к месту сегодня.

Послевоенная немецкая литература была популярна в СССР. Она допускалась именно потому, что выросла из «литературы руин», показывала всю психологическую и физическую тяжесть выхода нации из поражения, «кризис буржуазного сознания», опасность реваншизма. Качественная проза, отменные переводы, окно в западный мир, всякий раз почему-то возрождавшийся через загнивание. А тут ещё контркультура конца 1960-х: тоже показатель кризиса, яростные дискуссии вокруг протестных (вплоть до террористических) движений, в которых Бёлль поучаствовал своими текстами, включая скептическую и страстную публицистику.

Вроде бы это была литература о «них», о людях, побеждённых и находящихся от нас за железным занавесом. Но в то же время возникало ощущение, что это написано о «нас» — и обычных людях, и о сильных мира сего. Не случайно был рассыпан набор «Потусторонних встреч» Льва Гинзбурга — книги о людях нацистского режима и об укоренённости тоталитарной идеологии. Хотя главы книги удалось опубликовать в двух номерах «Нового мира» Твардовского. Читатели узнавали себя. Узнавали свою идеологическую среду. Получалось недопустимое сопоставление несопоставимых политических режимов…

Весь мир можно объявить нежелательным, а деньги налогоплательщиков направить «патриотическим» организациями, знающим лишь несколько уже «отлитых в граните» тезисов идеологической пропаганды, и на индустриальное производство единых учебников и единых «Основ» политики в разных сферах. Это мир дистиллированной, классической антиутопии. Чем они заканчиваются, и с каким трудом из них выбираются нации, среди прочих как раз и показывал, изнутри «глубинного народа», ныне нежелательный Генрих Белль.

Благодарим за текст Андрея Колесникова — обозревателя newtimes.ru и «Новой газеты» (Москва)

На главном фото — Александр Солженицын и Генрих Бёлль, 13 февраля 1974 года. Фото: Неизвестный автор / Архив семьи Солженицына