Прожектор Перестройки. На смерть Виталия Коротича

Коротич, подозреваю, предпочел бы войти в историю как писатель или поэт, — однако входит прежде всего как главный редактор «Огонька». Журнала, который он редактировал в 1985-1991, и уголёк которого потух в 2020-м. Да, был колоссальный читательский успех; да, тираж «Огонька» при Коротиче увеличился втрое до 4,5 миллионов экземпляров; да, это был флагман перестройки и провозвестник гласности, — однако Коротич как историческая фигура все же несколько о другом.

Виталий Коротич не был ни смельчаком-революционером (мои тексты про тупики брежневского СССР печатались на «ура», а первую же попытку усомниться в ленинизме пресекли), ни либералом и демократом в западном смысле. Никто, выросший в СССР, смысла западных идей тогда не понимал: нельзя понять вкус киви, если киви не пробовал. Зато он хорошо если не понимал, то ощущал, как границы его таланта соотносятся с границами перестроечных свобод, — а потому за расширение обеих границ боролся абсолютно искренне.

«Огонёк» был журналом переходного времени, и Коротич стал его идеальным главредом. Он использовал старые, всем в СССР привычные формы крупного очерка, литературного лонгрида, — однако наполненного новыми смыслами.

Когда я в 24 года стал лауреатом премии «Огонька», вместе со мной такую же медальку (по виду — почти юбилейная медаль Ленина, только содержание иное) получали Сергей Хрущев, Алесь Адамович, Виктор Ерофеев, Светлана Алексиевич, Людмила Петрушевская и гремевшие тогда следователи-антикоррупционеры Тельман Гдлян и Николай Иванов. Время новых имён и новых форм ещё не пришло. Ими будут заниматься юные и наглые издательские дома «КоммерсантЪ», Independent Media, «Афиша». Но это будет после путча, после независимости, после легализации частной прессы, после 1991-го. И это будут направленные на нишевого читателя новые медиа, — а общенационального журнала, каковым «Огонек» был, в России так и не родится.

В 1991-м время Коротича кончилось: его сместила с поста собственная редакция. Когда начался путч, журналисты «Огонька» ждали ареста. Однако в редакцию, несмотря на страх, все пришли, а некоторые и прилетели из-за границ. Коротич был в это время в Америке, где работал приглашённым профессором (журнал он уже давно редактировал дистанционно). И Коротич, конечно, в Америке резко выступил против путчистов, но в Москву не вернулся и даже сдал купленный билет.

Я его тогда за трусость презирал вместе со всеми.

А теперь понимаю, что это была, скорее, выглядящая трусостью мудрость.

Коротич как судьба — это история о человеке, который понимает, что историческое время для раскрытия таланта значит больше, чем сам талант. И это история о человеке, который трезво оценивает себя на фоне времени.

Я не знаю, что именно в свое время подтолкнуло Коротича к работе в США. Подвернувшаяся возможность (грех было упустить), российская перестроечная нищета, возможность подзаработать или попросту любопытство. Но по факту он уехал на практике учиться той жизни в западной демократии, о которой в СССР все мечтали, но которой никто не знал.

Позже он из Америки вернулся, но уже не в редакторское кресло. Его довольно ограниченный талант писателя (тексты Коротича в «Огоньке» были заметно слабее «огоньковских» хитов) и его чуткая редакторская осторожность резонировали с Большой Историей лишь в переходную эпоху. В той стране, которая начала бурно складываться в 1990-х, он оказался Горбачёвым: не у дел. И он это если и не понимал, то очень хорошо чувствовал. У него, повторяю, не было иллюзий ни по поводу времени, ни по поводу себя.

Когда в середине 2010-х, после Крыма, я понял, что из летящей под откос страны необходимо выпрыгивать в эмиграцию, то попросил Коротича о встрече. Киевлянин, он частенько бывал в Москве, останавливаясь в своей квартире. У него было неважно с сердцем, он говорил, что необходимо посещать московских врачей. Сетовал, что практически утратил американские связи, но посоветовал искать в США университеты, которых заинтересует курс, который когда-то читал он сам: The West and The Rest, — «Запад и все остальные». Он сказал, что это безумно интересно. Можно сравнивать, что значат в разных цивилизациях школа, семья, досуг, детство, журналистика. «Вы можете спокойно использовать это название, считайте, я вам его подарил».

Теперь Коротича нет, а мне, боюсь, в Америке не преподавать. Но хорошо, если в одном из университетов появится приглашенный профессор, русскоговорящий эмигрант, рассказывающий об опыте жизни в the Rest and the West.