Королева с синими волосами и скверным характером

Когда в России пишут или говорят о Хелен Миррен, то непременно начинают с её русских корней — мол, смотрите, звезда мирового уровня, а она ведь наша, русская, не забывайте. Есть в этом обязательном присвоении обидный провинциализм, привычная «национальная гордость великороссов», даже на таком примере пытающаяся исподволь объяснить очевидный талант национальными корнями.

При этом русские корни, от которых Миррен оторвалась в результате решения отца стопроцентно влиться в британское общество и забыть о происхождении, сыграли самую незначительную роль в её становлении как актрисы и как личности.

В Англии Василий Миронов, сын офицера царской армии, блестяще образованный человек, сменил имя на Бэзил Миррен и начал дочерей Екатерину и Елену называть Кэтрин и Хелен, а говорить в доме на русском языке и вовсе запретил. Мать Хелен была женщиной мягкой и жизнелюбивой, детей воспитывала вполне либерально, постоянно вступая со строгим и сдержанным мужем-интеллигентом в конфронтацию. Отец считал важным формировать характер, мать — развивать воображение. Позже Хелен рассказывала, что разница в мироощущении родителей стала причиной её внутреннего конфликта — она долго чувствовала себя «девушкой между мирами», не принадлежащей полностью ни России, ни Англии. Хотя, судя по характеру актрисы, этот внутренний конфликт исчез довольно быстро.

Отец, разумеется, был против карьерного выбора дочери — настаивал, чтобы она выбрала, как ему казалось, более «земную» профессию и стала учительницей. А мать, само собой, поддерживала. В школе девочка вовсю участвовала в школьных спектаклях, а когда ей было 13 лет — впервые попала в театр, на постановку «Макбета». Она мгновенно уверовала в то, что мир на сцене острее, чем в реальности. И после школы поступила в Лондонский колледж музыки и драматического искусства.

Там её ждало первое разочарование: в колледже доминировали мужчины. Им давали интересные крупные роли, а женщины использовались в качестве фона, играя довески к мужчинам в виде соблазнительниц или жертв. Тогда-то она и решила, что это не её путь — она будет добиваться ролей, в которых женщина будет самостоятельной единицей, полной противоречий и настоящих, не картонных, эмоций.

А когда педагог сказал ей: «Ты можешь играть проституток, русских или страстных дев», — для обиженной Миррен это стало отправной точкой в её путешествии в поисках настоящих ролей.

После роли Клеопатры, которую критики охарактеризовали «молодой, дерзкой, с необъяснимым магнетизмом», 22-летнюю Хелен пригласили в Royal Shakespeare Company, одну из самых престижных театральных групп Великобритании, да и мира. Она была счастлива, но скоро опять почувствовала, что женщины здесь — фон для мужчин. Тем не менее значимые роли её не обходили стороной — Офелия, Клеопатра, леди Макбет. Правда, её Офелию критики не приняли — они решили, что Миррен внесла в роль слишком много страстей и нервного накала, в то время как тогда было принято играть Офелию безвольной жертвой. Миррен всю жизнь была стихийной феминисткой, хотя никогда себя ею не считала — просто в её представления о справедливости не вмещалось профессиональное представление о женщине на экране и на сцене как о подспорье для мужских игр.

Потому и с режиссерами у неё всегда были неровные отношения — она не выносила давления, протестовала против ломки своего естества. А естество это ну совсем не подходило для актёрской профессии.

Актёрство — профессия зависимая. Так было, есть и будет всегда. Умение вносить в роль собственное «я», импровизировать на сцене и под камерой, доказывать режиссеру невразумительность его требований может быть довеском к таланту перевоплощения, и далеко не всякий режиссер готов к таким партнерским отношениям с актером. Если по справедливости, то характер у Миррен, конечно, так себе — достаточно сварливый. Но мир двигают люди со сварливым характером. И добиваются своего люди со сварливым характером, и за свободу во всех её проявлениях борются они же.

С великим Питером Бруком в его постановке «Сна в летнюю ночь», например, у Миррен отчаянно не заладилось. Брук требовал от актёров абсолютной физической отдачи, изматывал их на репетициях, раз за разом заставляя повторять сложнейшие трюки. Миррен это не устраивало — ей, как всегда, казалось, что её пытаются сломать, вписать в концепцию. В конечном счете ей удалось на многое уговорить Брука, но отношения между ним испортились навсегда.

Постепенно Шекспир надоел Хелен, а заодно надоела и вся классика. Роли стали казаться ей однообразными, внутренне не противоречивыми, раз и навсегда застывшими в собственных рамках. Миррен хотелось чего-то более живого, реального, ей хотелось ролей сложных, запутавшихся женщин с их работой, страхами, одиночеством, ошибками. Она отказывалась от ролей, в которых, как ей казалось, не хватало внутреннего конфликта.

Менялась жизнь, менялся кинематограф. Раскрепощенные 60-е объявили моду на раскрепощенных женщин. Интерес к Миррен заметно возрос, но все опять было не то: муза, любовница, проститутка, натурщица — все предлагаемые роли были эротически окрашенными, это был сплошной гимн телу, а ей хотелось гимна неординарности.

Первой киноролью, которую Хелен было интересно играть и которой она наконец осталась более или менее довольна, стала роль в фильме Кена Рассела «Дикий мессия», в котором актрисе досталась роль умной противоречивой женщины. Не сказать, что это была ах какая интересная роль, но Миррен почувствовала, что для нее наступил новый этап.

Через несколько лет на экраны вышел «Калигула» Тинто Брасса, которым Миррен потом будет возмущаться всю жизнь — её не предупредили, что фильм замышлялся как скандально эротический, на грани порнографии. Ей-то обещали совсем другое — она думала, что участвует в создании исторической, дерзкой, новаторской работы, — а её, как она потом неоднократно повторяла, попросту обманули. «Я подписалась на трагедию, а оказалась в фантазии хищного миллиардера», — говорила она, имея в виду владельца журнала Penthouse Боба Гуччионе, финансировавшего фильм, ну и Тинто Брасса, само собой. Больше Миррен ни на что подобное не подписывалась.

Она продолжала придирчиво выбирать сценарии, постепенно обретая репутацию капризной и несговорчивой актрисы. Но свою несговорчивость она называла бронёй, а тот, кто сумел эту броню пробить, так и не нашёлся. Идеальной ролью Миррен неожиданно стала роль в детективном телесериале — кто бы мог подумать, что шекспировская актриса так «низко падёт»? Роль полицейского инспектора Теннисон в сериале «Главный подозреваемый» оказалась тем, чего так хотелось Хелен. И продолжает оставаться её любимой ролью, хотя одних только реальных королев ей довелось сыграть аж трёх — Елизавету I, Елизавету II и Екатерину II.

Изначально главным героем был мужчина. Но продюсер Линда Ла Плант настояла: нужен женский взгляд и нужна именно Хелен Миррен. По сюжету Джейн Теннисон — первая женщина, которой доверяют возглавить следственную группу, и она ежедневно сталкивается с презрением, саботажем, насмешками. По словам Миррен, сценарий стал для неё зеркалом реальности — именно так она чувствовала себя в кино и театре. Поэтому непростая роль Теннисон, женщины с изломанной судьбой, трудным характером и не менее трудным окружением для Хелен оказалась неожиданно простой по воплощению — это был редкий случай, когда пришлось играть себя и жить на съемочной площадке свою собственную жизнь.

Теннисон стала для Миррен идеальной ролью, а Миррен для Теннисон — идеальным исполнителем.

По мнению критиков, сериал стал прорывом в телевизионной индустрии, дав зрителю одновременно образец массовой культуры и образ героя (героини), массовой культуре вообще не свойственный.

Съемки «Главного подозреваемого» шли 15 лет. За 15 лет Миррен «подсела» на свою героиню и потом несколько лет не могла расстаться с образом. Даже триумфальная роль Елизаветы II в картине Стивена Фрирза «Королева», за которую актриса получила «Оскара», не заняла того места в её душе, что заняла женщина с дурным характером и дурными привычками, инспектор полиции Джейн Теннисон.

Хелен Миррен всё делает по-королевски — даже стареет по-королевски, разрешая морщинам украшать её лицо по их усмотрению. Мол, пусть резвятся на моём лице — они ко мне всё равно никакого отношения не имеют. Старость к ней пытается подобраться, но никак не подберётся. Миррен может отогнать её, например, появившись на красной дорожке Каннского фестиваля с синими вздыбленными волосами, неся их с той незаметной гордостью, с какой королева несёт свою корону.

«Когда на тебя больше не смотрят как на сексуальный объект — ты становишься человеком. Это почти божественно», — сказала Хелен Миррен в одном из интервью. Вряд ли она лукавит, радуясь уходу сексуальной привлекательности — настоящая королева всегда заставляет судьбу идти за ней, а не сама идёт за судьбой.