Специальная языковая операция: как Российская империя проиграла «малороссийскому наречию»

Великое и печальное часто идёт об руку со смешным и нелепым. Перед встречей Владимира Путина и Дональда Трампа на Аляске украинские спецслужбы предупреждали, что российский лидер взял с собой некие «исторические материалы». Будто бы Владимир Владимирович хотел подвергнуть коллегу из США той же экзекуции, что и Такера Карлсона зимой 2024-го — доказать старинными манускриптами порочность существования Украины и, следовательно, справедливость российской «СВО».

Так и хочется сказать: какая топорная ИПСО, господа украинцы! Ну не может быть, чтобы политик уровня Путина поставил на одну доску с телеведущим-конспирологом целого президента Соединённых Штатов. Однако спустя несколько дней правоту киевских спецслужб косвенно подтвердил госсекретарь США Марко Рубио: «Под коренными причинами [войны] он [Путин] подразумевает давние исторические жалобы, которые мы слышали неоднократно. Это не новый аргумент, он выдвигает его уже давно […] Но суть в том, что мы не будем зацикливаться на всём этом». Не исключено, что именно нежелание американцев слушать про Рюрика, Хмельницкого и Бандеру как раз и сократило вдвое изначальный тайминг встречи в Анкоридже.

Если «историческая» догадка верна, то она много объясняет насчёт личных причин Путина продолжать войну. По-видимому, глава РФ вопреки всему искренне верит во всё, что сам говорит про Украину и украинцев: и в «искусственное государство», и в «один народ», и в «выдуманный язык». Если так, то в путинских действиях против соседней страны есть извращённый смысл: политик лишь пытается любой ценой спасти «малороссиян» от чуждого им государства и навязанной им искажённой русской речи.

Мрачная ирония здесь в том, что непростая история российско-украинских взаимоотношений уже знает такую «спецоперацию». Правда, полтора века назад царское правительство проводило её в более мягкой форме — без массовых убийств и уничтожения городов, через медленное бюрократическое удушение. Больше того, тогда согласным на ассимиляцию украинцам империя с охотой давала экономические бонусы. Но слияния «малороссов» с «великороссами» в конце XIX века всё равно не случилось; напротив, первые в итоге выделились в отдельную гражданскую нацию — почему же так вышло?

Чересчур глубокий «Сон»

1844 год, Российская империя. Житель одной из украинских губерний непостижимым образом летит в Санкт-Петербург. По пути он видит безрадостную жизнь страны: каторжане на этапе гремят кандалами, полуголодные крестьяне горбатятся на полях, а заработки селян пропивают праздные господа.

В Питере наш герой встречает некого земляка, работающего чиновником и уже освоившегося в столице. Петербуржец предлагает гостю за взятку посетить царский дворец, но ему новый знакомый — позабывший родную речь и ассимилированный с другими жителями столицы — несимпатичен. Украинец сам проникает во дворец и наблюдает за жизнью императорской семьи и её свиты. Вначале происходящее ещё хранит черты приличия, но потом царь начинает избивать выстроившихся перед ним министров и генералов. А те, в свою очередь, отвешивают зуботычины своим подчинённым. Каждый побитый при этом истошно орёт: «Ура царю-батюшке!» Насмотревшись подобного, незваный гость… просыпается.

Всё описанное — сюжет поэмы Тараса Шевченко «Сон», одного из первых литературных произведений на украинском языке. Автор явно не надеялся опубликовать эти резко антимонархические строки и писал их «в стол» до лучших времён. Но в 1847 году, при погроме властями киевского Кирилло-Мефодиевского братства, где состоял поэт, жандармы нашли крамольную рукопись. Грянул скандал: Третье Отделение императорской канцелярии, фактическую госбезопасность, возмутил не столько языковой аспект «Сна» или социальная критика, сколько язвительный портрет царицы Александры Фёдоровны (урождённой Фредерики Шарлотты Вильгельмины Прусской):

«Цариця-небога,

Мов опеньок засушений,

Тонка, довгонога,

Та ще, на лихо, сердешне

Хита головою.

Так оце-то та богиня!»

По меркам середины XIX века такие строки в адрес царственной особы читались как святотатство. Со стороны же конкретно Шевченко они выглядели чёрной неблагодарностью. Ведь в 1838-м члены правящей династии участвовали в благотворительной лотерее, чтобы почитатели таланта Тараса, урождённого крепостного, смогли, наконец, выкупить поэта у его прижимистого помещика.

Возможно, украинец в скандальном фрагменте всего лишь неудачно подобрал образ-аллегорию для «больной» империи. Тогдашний император Николай I на эту роль не подходил: вплоть до последних дней монарха отличали высокий рост, идеальная фигура и исключительный шарм. А вот его злосчастная супруга вполне годилась в жертвы лукизма. Красоту Александры Фёдоровны сгубили дурная наследственность, частые роды и гиблый питерский климат. Причём сгубили настолько, что сам Николай почти не таясь изменял императрице с придворными дамами, нажив не меньше трёх внебрачных детей.

В Петербурге об этом шептались многие, но андерсеновским мальчиком из «Голого короля» невольно оказался киевлянин Шевченко. Шесть строк портрета императрицы затмили для современников остальное содержание «Сна». В конце 1840-х в ненависти и к автору поэмы, и к его почитателям расписались многие ЛОМы, включая далёкие от монархизма фигуры вроде Виссариона Белинского («Ох, эти мне хохлы! Ведь бараны — а либеральничают во имя галушек и вареников с свиным салом!»). Со временем «Сон» забылся, но подсознательный негатив к «украинофилам» у многих образованных россиян остался.

По другую же сторону невидимых баррикад зарождалась убеждённость, что «русский либерал кончается на украинском вопросе». В пользу этого провокационного тезиса сыграло правление Александра II, человека с репутацией самого прогрессивного из российских монархов. Именно при нём империя пошла бюрократической войной против ещё зарождавшихся украинских культуры, литературного языка и национального самосознания. Войной, которую монархия проиграла.

Милостивый реакционер и деспотичный реформатор

Бо́льшая часть Украины вошла в состав Российской империи по итогам разделов Речи Посполитой 1772-1795 годов. Бо́льшая — но не вся; пять западных областей современного государства тогда же оказались в составе Австрийской империи. По площади и населению габсбургская и романовская Украины были несопоставимы, но сам факт разобщённости предков украинцев сильно повлияет на местное национальное движение.

Неоднородна была и та территория, которая подчинялась Санкт-Петербургу. По разные стороны Днепра отчётливо выделялись Левобережная и Правобережная Украина. Стоит проговорить: к середине XIX веку этот топоним применительно к рубежам будущего одноимённого государства уже вполне устоялся. При этом на официальном уровне всё же полагалось говорить «Малороссия», а большинство местных жителей вплоть до начала ХХ века идентифицировали себя как «русин», «южнорусов» или даже «малорусов», сознавая, однако, своё отличие от собственно русских.

Так вот, Левобережная Украина представляла собой более укоренённые в составе империи земли. Их присоединили ещё в 1667-1686 годах по Андрусовскому перемирию и «Вечному миру» с Польшей. К середине XIX века царским властям удалось адаптировать местных жителей в соответствии с неписанными правилами своего времени. Абсолютное большинство населения, неграмотные бедные крестьяне, внимания здесь не заслуживали. Долгое время им позволяли петь свои песни, плясать свои танцы и говорить на своих взаимопонятных наречиях («простой» или «руськой мове») - мало ли подобного в условных Вологодчине, Перми или сибирских губерниях?

В тех реалиях интерес представляла работа с совсем другими группами. И эмиссары дома Романовых преуспели — сравнительно быстро они приучили к русской (вместо «руськой») речи нужные слои местного общества. Языковой переход позволил встроить украинское духовенство в вертикаль РПЦ, а казачью старшину — ввести в русское дворянство. Поэтому неудивительно, что многие крупные деятели из истории России XVIII и XIX веков представляли урождённых украинцев. Черниговец Александр Безбородко руководил дипломатией при Екатерине II и Павле I, полтавчанин Виктор Кочубей стал первым главой МВД империи, а их земляки-генералы Иван Паскевич и Пётр Котляревский командовали, соответственно, подавлением первого Польского восстания и завоеванием Азербайджана, — и это лишь несколько капель в море подобных примеров.

С присоединёнными уже в канун Наполеоновских войн землями Правобережья всё обстояло куда сложнее. Там Санкт-Петербург первоначально видел для себя опасность в остатках польского влияния. Поляками по происхождению или самоидентификации оставалось большинство местных землевладельцев — к тревоге того же Николая I, махрового полонофоба. Так что «малороссийскую» идентичность царский двор в начале XIX века воспринимал как союзника в борьбе с непокорными «ляхами». Оттого и парадокс: при реакционере Николае из печати свободно выходили написанные на украинском буквари и художественные произведения, а министры его сына, реформатора Александра II, будут с этими вольностями нещадно бороться.

Две русские народности

Первая крупная атака властей на украинское национальное движение состоялась ещё при Николае. Речь о разгоне в 1847-1848 годах упомянутого в начале статьи Кирилло-Мефодиевского братства, где состоял Тарас Шевченко. То была горстка студентов и преподавателей совсем молодого на тот момент Киевского университета. Преимущественно это были вполне лояльные царю люди во главе с учёным-историком Николаем Костомаровым.

Костомаров, к слову, был незаконнорождённым сыном воронежского помещика и крепостной-украинки. Всю жизнь он ассоциировал себя с предками матери, а не отца, и отстаивал в научных трудах тезис о «двух русских народностях»; правда, вместо «украинцы» он использовал расхожий тогда термин «южнорусы».

Считать кирилло-мефодиевцев украинскими националистами можно с очень сильной натяжкой. Их интересовала не политика, а сбережение «южнорусского» фольклора и создание полноценного литературного языка. Тем не менее, когда агент жандармов выдал людей Костомарова Третьему Отделению, власти решили показательно разогнать братство. Всё-таки на дворе стояли 1840-е, когда по Европе бродил призрак национальных революций.

Сам Костомаров, как и большинство его товарищей, отделались коротким арестом с последующей высылкой в «великорусские» губернии. Исключением стал один Шевченко. Его по рекрутской повинности на десять лет определили рядовым в Оренбургский край, как тогда называли запад современного Казахстана. По-видимому, поэт больше поплатился за злополучные строки про императрицу из «Сна». Хотя внимательные читатели в голубых мундирах ещё тогда усмотрели скрытую угрозу в ностальгии Шевченко по независимости Запорожского войска.

«Шевченко приобрёл между друзьями своими славу значительного малороссийского писателя, а потому стихи его вдвойне вредны и опасны. С любимыми стихами в Малороссии могли посеяться и впоследствии укорениться мысли о мнимом блаженстве времен Гетманщины, о счастье возвратить эти времена и о возможности Украйне существовать в виде отдельного государства»

- Алексей Орлов, начальник III Отделения в 1844-1856 годах

В любом случае, ретроспективно разгон кирилло-мефодиевцев выглядит не как конец, а как начало тому движению, которое в середине XIX века называли украинофильским. Тем более, что в 1855-м у России появился новый царь, поначалу целиком открытый к реформам. Так что на рубеже 1850-х и 1860-х Костомаров свободно выпускал труды о «двух русских народностях», его бывший товарищ по братству Кулиш работал над грамматикой украинского языка, а кулишовский шурин Василий Белозёрский прямо в Санкт-Петербурге издавал двуязычный журнал «Основа». Тут нельзя не сказать, что «Основа» поначалу если и смущала чем-то питерскую публику, то не собственно украинской тематикой, а запредельным (даже по невысоким меркам России тех лет) антисемитизмом.

Но к середине 1860-х консервативные круги в российском обществе решили, что реформы реформами, а «украинофильство» опасно для империи. Ещё в октябре 1861-го в московской газете «День» по украинскому вопросу вышла статья историка Владимира Ламанского. Автор сформулировал там два ключевых тезиса: во-первых, что «малороссийское наречие» — не больше чем народный говор, который никогда не эволюционирует до литературной речи, а самим «малороссам» хватает в этом качестве обычного русского языка. Во-вторых, Ламанский заявлял об особой роли «Малой Руси» для будущего России «большой». «Отнятие от России Киева с его областью повело бы к разложению Русской народности, к распадению и разделу Русской земли».

Сейчас фамилию Ламанского вспомнит лишь узкий круг знатоков отечественной истории XIX века. Однако обе его идеи — насчёт неполноценности украинского языка и культуры вкупе с мнимой необходимостью контролировать Украину — обрели жизнь в целых поколениях россиян.

«Малороссийское наречие есть тот же русский язык»

Главным триггером для последующей борьбы с «украинофильством» стало Польское восстание 1862-1863 годов. Участников движения объявили тайными агентами разбитых мятежников, а опосредованно через поляков — и Австрийской империи, на которых в России после Крымской войны можно было списать любое зло. Дело в том, что во время конфликта 1853-1856 годов Вена неожиданно заняла выгодный для антироссийской коалиции нейтралитет (вдобавок, у Габсбургов были свои украинские подданные, к которым они относились вполне терпимо).

Теорию об «австрийской интриге» раскручивали ключевые СМИ того времени. Прежде всего, с ней носились провластные «Московские ведомости» Михаила Каткова. Редактор и его команда доказывали свою конспирологию, упирая на реальный феномен хлопоманов. Так называли юношей из польской знати на западе России, которые добровольно порывали с родными культурой и языком в пользу ассимиляции с «малороссийским» простонародьем. Катков призывал не верить искренности их порыва. Мол, так хитрые хлопоманы хотят втереться к местным крестьянам в доверие, внушить тем, что они — отдельный от России народ и увести их земли к Габсбургам.

В 1860-х годах «австрийская интрига» приобрела параноидальный характер. Консервативные издания спекулировали на призраке Речи Посполитой и перепечатывали якобы «программу» восставших поляков в отношении Украины. Явно сфальсифицированный документ изобиловал оборотами в духе не к ночи помянутого плана Даллеса:

«Неизлечимым демагогам нужно открыть клетку для полёта на Днепр; там обширное пугачёвское поле для нашей запоздавшей числом хмельничевщины. Вот в чём состоит вся наша панславистская и коммунистическая школа. Вот весь польский герценизм! Пусть себе заменяют анархией русский царизм, пусть обольщают себя девизом, что этот радикализм послужит „для вашей и нашей свободы«»

Заваливали Санкт-Петербург предупреждениями об австро-польской угрозе и киевские чиновники. Плюс параллельно развивалось заложенное Костомаровым движение. В начале 1860-х близкий к «украинофилам» отставной чиновник Филипп Морачевский начал перевод Евангелия на «малороссийское наречие» — по меркам XIX века это выглядело очевидной заявкой на статус самостоятельного языка. Царское правительство Петра Валуева (официально чиновник занимал должность главы МВД, но в России вплоть до 1905 года именно этот министр де-факто руководил всем кабинетом) не могло постоянно игнорировать эти сигналы. И 18 июня (30-го по новому стилю) 1863-го фактический глава правительства подписал печально известный циркуляр.

Документ запрещал печатать на украинском любые издания кроме художественной литературы. Под удар попадали учебники, газеты, буквари и религиозные книги — те средства, которые и обеспечивали в XIX полноценную жизнь на письме любому языку.

«[Доказано, что] никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами, и в особенности поляками, так называемый украинский язык».

- выдержка из документа

Впоследствии циркуляр 1863 года немудрёно окрестят Валуевским, хотя этот нейминг не вполне справедлив. Министр и его помощники не корпели над оригинальным документом, а просто чуть переписали одну из украинофобских кляуз из самой «Малороссии» — от главного киевского цензора Ореста Новицкого. Собственно, его перу изначально и принадлежал процитированный выше хлёсткий пассаж.

Война против Тараса Бульбы

Июльский циркуляр 1863 года парализовал на несколько лет книгопечатание на украинском, но при этом не был непреодолимым барьером. Он представлял собой внутриведомственное распоряжение по линии МВД с неясным сроком действия: «впредь до соглашения с министром народного просвещения, обер-прокурором Синода и шефом жандармов».

Поскольку этого соглашения так и не случилось, исполнители трактовали пункт самым простым путём. Чиновники более-менее исполняли циркуляр до отставки Валуева в 1868-м, после чего обращали внимание на документ всё реже. Другим подарком для последователей Кулиша и Костомарова стала личность назначенного в 1869 году киевским генерал-губернатором Александра Дондукова-Корсакова. Военный воспринимал местный язык и культуру без предубеждений, так что к середине 1870-х выпуск «малороссийских» изданий вернулся к прежним показателям.

Но эта передышка вышла временной. В Петербурге на рубеже 1860-х и 1870-х годов окрепло консервативное лобби, вооружённые и старыми тезисами Ламанского, и свежей демографической статистикой. В украинских губерниях пореформенной России жило около 13 миллионов человек. Признать их отдельным этносом значило «выписать из русских» примерно 15% подданных царя. Кто гарантировал, что апргейд бывших «малороссов» не вдохновил бы на национальное самоопределение сибиряков, поморов или донских казаков?

Подобные настроения в столице продвигал новый шеф Третьего Отделения Александр Потапов. Он располагал нужным влиянием на царя Александра II, чтобы в августе 1875-го император учредил при правительстве Особое совещание по украинскому вопросу. Потапов использовал этот чрезвычайный орган, чтобы заразить высших сановников алармизмом: не сумеем найти замену явно исчерпавшему себя циркуляру 1863 года — империя будет под угрозой. Для верности глава жандармов зачитывал коллегам письма сознательных «малороссов» из Киева — про триединую Святую Русь, коварство австрийцев с поляками и тлетворность украинства, поглощающих их земляков.

В начале 1876-го Совещание раздуло дело века из доноса на некоего Лободовского, мелкого чиновника из Волынской губернии. Выяснилось, что «преступник» раздавал землякам экземпляры украинского перевода «Тараса Бульбы». Как сообщали жалобщики, слова «Русь», «русские» и производные были заменены там на «Украину» и «украинцев», соответственно: «а в конце концов пророчески провозглашён даже свой будущий украинский Царь!»

После этого гора, наконец, родила мышь. За весну 1876-го Особое совещание подготовило комплексный пакет мер против украинского языка и культуры. 18 мая (30-го по новому стилю) того же года финальный документ подписал Александр II. Поскольку в тот момент император находился на лечении в германском курорте Бад-Эмсе, указ вошёл в историю как Эмсский.

«Воспретить в империи печатание на том же наречии [украинском языке], за исключением исторических памятников, но с тем, чтобы и эти последние, если принадлежат к устной народной словесности (каковы песни, сказки, пословицы), издаваемы были без отступления от общерусской орфографии»

- из Эмсского указа Александра II

В отличие от размытого Валуевского циркуляра, этот акт предполагал серию ударов по противнику. Указ 1876 года запрещал ввозить из-за границы напечатанную по-украински литературу; печатать оригинальные произведения на украинском (за исключением отдельно оговорённых случаев) и переводы иноязычных книг; преподавать по-украински в школах и вузах; использовать язык в спектаклях, музыкальных концертах и многое другое. Параллельно авторы документа предписывали высылать из «Малороссии» замеченных в «украинофильстве» педагогов и общественников, поощрять переезд туда специалистов-россиян и закрыть в Киеве целый ряд неблагонадёжных изданий и научных обществ.

Отчасти драконовский характер Эмсского указа сгладили неповоротливость царской бюрократии и несогласие с актом многих крупных чиновников. Положения о печати несколько сгладили дополнения 1880-х годов, а бан на «малороссийские» песни и театр изначально саботировали во всех юго-западных губерниях. Однако документ всё равно задержал на несколько десятилетий развитие национальной культуры и укрепил часть российского общества во мнении — всё украинское насколько ничтожно, настолько и опасно для будущего государства.

***

Не впадая в вотэбаутизм, стоит признать: в XIX веке в Европе не одна Россия пыталась ассимилировать этносы, близкие к титульному. Похожую политику в те же годы вела, например, Франция. И стараниями Парижа несколько самобытных языков — с широким кругом носителей и письменной традицией — за пару поколений деградировали до деревенских говоров.

«Поэт Фредерик Мистраль (1830-1914) стал последним гением провансальского стихосложения, а его современник Шевченко (1814-1861) — одним из основателей украинского литературного языка»

- Кирилл Галушко, украинский историк

Так почему Франция смогла, а Российская империя — нет? Жёсткость Эмсского указа компенсировали неэффективность чиновничьего аппарата и общая отсталость России. Например, такой важный для Парижа институт по вбиванию официального языка, как призывная армия, появился в России в период тех же Великих реформ. А обязательное школьное образование при Романовых не сложилось вовсе. Если французы отучали бретонцев или провансальцев от родной речи сызмальства, то их российские коллеги о подобном не могли и мечтать.

Наконец, «малороссов» было слишком много. Демографический рост в украинских губерниях в XIX веке явно превышал показатели Центральной России. Перепись 1897 года зафиксировала, что ассимиляторы не сильно-то и доминировали над ассимилируемыми: 44,31% русских против 17,81% украинцев. Опять же, во Франции ни одно меньшинство не могло похвастать такой внушительной долей от общего числа граждан.

Так что Париж в конце XIX века не без труда, но свёл до минимума локальную идентичность провансальцев, пикардийцев и каталанцев. А вот Санкт-Петербург в те же годы мотивировал «южнорусов» выделиться в отдельную нацию. Вопреки всем расчётам Валуева, Потапова и подобных им деятелей, украинцы по обоим берегам Днепра не только не преисполнились «русскости», но и установили плотные контакты с соплеменниками из австрийской Галиции. Со временем подданные двух империй стали воспринимать себя единым целым с общим самоназванием.

Петербург в этом проигранном матче мог утешаться только одним голом престижа. Как раз в конце XIX века юго-восток современной Украины накрыла волна пореформенной индустриализации. В разных губерниях росли железные дороги, строились фабрики и подскакивала урбанизация. А пункты Эмсского указа вкупе с миграцией из Центральной России обусловили почти повальное русскоязычие в городах по обширной дуге от Одессы до Харькова. Этот феномен устоял надолго — вплоть до самых 2020-х годов.