Джоан Баэз — 85. Вспоминаем, как она стала легендой фолк-рока и борьбы за права человека в США

Джоан Баэз не раз говорила о том, что хочет, чтобы её воспринимали прежде всего как политическую активистку — и только потом как певицу, музыкантку, поэтессу (нужное подчеркнуть). Однако сегодня уже очевидно, что прекрасная идея, которой она во многом посвятила свою жизнь, оказалась утопией. И её главное наследие — музыка. Вернее, то, как она сама воспринимает музыку — как пространство высказывания от личного до политического.

Джоан Баэз родилась в семье, где конфликт отцов и детей был словно предрешён — и его при этом удалось избежать. Её отец Альберт Баэз был выдающимся физиком, участвовал в изобретении рентгеноскопии и играл важную роль в Манхэттенском проекте правительства США по созданию атомной бомбы. Но путешествия по миру благодаря отцовской работе (он, например, в начале 1950-х работал в ЮНЕСКО) и дружелюбная атмосфера дома всячески поощряли творчество. Джоан утверждала, что научилась петь раньше, чем говорить — и танцевать раньше, чем ходить. Пусть это и преувеличение, но, кажется, не слишком сильное: старшая и младшая сёстры Джоан тоже стали музыкантками и политическими активистками.

Нельзя не сказать и ещё об одном истоке её творчества — вроде бы весьма далёком от популярной культуры (по крайней мере, в нашем представлении). Творчество Джоан Баэз пронизано христианскими мотивами, аллюзиями и реминисценциями из Библии. Она не только поёт афроамериканские госпелы и спиричуэлы, но включает в свои тексты метафоры и символы христианства. А всё дело в том, что в её детские годы оба родителя, сами выросшие в семьях священников, приняли квакерство — радикально пацифистскую форму протестантизма. И Джоан отнеслась к новой религии со всей серьёзностью и страстностью.

В детстве она часто переезжала вместе с родителями в разные города США и за пределы страны — Канада, Европа, Ближний Восток. Этот полукочевой образ жизни сыграл роль и в её последующей концертной деятельности. И познакомил её с самыми разными американскими местечками, где она часто сталкивалась с несправедливостью — и всегда пыталась с ней бороться. Джоан спорила с учителями, если ей казалось, что они не честны по отношению к её одноклассникам, и протестовала против магазина, не обслуживавшего темнокожих. Не обходилось и без нападок на её внешность — со стороны отца у Джоан мексиканские корни. Всё это были маленькие акции гражданского неповиновения, которые сейчас воспринимаются, наверное, с некоторой иронией — особенно учитывая их полную невозможность в те же годы в Советском Союзе. Но именно они сформировали дух Джоан Баэз. Обратная сторона — депрессия и сексуализированное насилие со стороны отца, о чём она рассказала только полтора года назад.

Впрочем, обид и без того хватало. Как рассказывает она сама в первой автобиографии, написанной в тридцать (оцените уровень рефлексии!)

«Особой популярностью в классе я не пользовалась, потому что я была новенькая, к тому же ещё мексиканка. Я была тощая, длинная и совершенно коричневая. Мне казалось, что я очень некрасива. Спасательный круг бросил мне один человек, наш семейный доктор. Он сказал мне, что я не просто хорошенькая, а красивая. Он сказал, что девочки из класса, которым я завидую, готовы изжариться на солнце, лишь бы иметь такой цвет кожи. Хорошо, согласилась я, пусть так, но что мне делать с темными кругами под глазами? Он сказал, что это сейчас очень модно и что женщины платят деньги, чтобы им сделали такие темные глаза. Это было началом конца моего детства и началом конца горя, которое я испытывала всякий раз, увидев в зеркале костлявого, темнокожего гадкого утенка».

В старших классах были прочитаны — или, вернее, усвоены из разговоров — качественные пересказы марксизма и другой левой мысли. Теория подпитывала практику и давала идеи для первых песен. Первой же акцией гражданского неповиновения стал отказ покидать школу во время учебной тревоги из-за воздушной атаки. Старшеклассница Джоан объясняла, что не хочет участвовать в этом представлении, потому что не верит в нападение Советского Союза на США.

Слава пришла в одночасье и была всепоглощающей: «босоногая Мадонна с неземным голосом», как гласила первая рецензия, вышедшая, кстати, в студенческой газете-однодневке Harvard Square (и неслучайно первые же критики отметили в её музыкальной технике множество отсылок к воображаемому Средневековью, к традициям бардов и менестрелей). Начав выступать в самом конце пятидесятых, Джоан предвосхитила феномен фолк-возрождения в американской культуре следующего десятилетия. Она вспоминает, что как будто предчувствовала: пусть на недолгое время, но фолк в современной аранжировке будет невероятно востребован — причём речь не только о старых хитах, но и о создании новых. Её успел услышать Эрнест Хемингуэй и сравнил её голос с «чистотой горного родника».

В 1962-1963 годах — мировое признание: лицо на обложке журнала Time, номинация на «Грэмми», официальный статус самой популярной фолк-певицы. Она воспринимает этот успех не только с благодарностью, но и с сомнением: а что если это попытка её приручить? И отправляется в концертный тур по южным штатам, где оказывается несколько раз в тюрьме за сидячие забастовки — в Америке 1960-х это была популярная форма ненасильственного действия за гражданские права. Вновь слово самой Джоан:

«Мама уже дважды была со мной в тюрьме. Мы вместе участвовали в сидячей забастовке. Она сказала, что не знает, принесет ли это какую-нибудь пользу, но это может побудить других матерей делать то же самое. Так и вышло. Во время нашей следующей отсидки с нами в камере были три женщины, которые признались, что благодаря маме нашли в себе силы бороться за свои убеждения».

Джоан была самородком. Она никогда не училась музыке профессионально (как и не провела ни одного года в колледже), но, обладая абсолютным слухом, сама выработала сложнейшую вокальную технику — достаточно сказать, что уже на четвёртом альбоме исполнила оперную партию. Боб Дилан рассказывал, что во время бесконечных выступлений первой половины шестидесятых годов не было такой песни, мелодию которой она не могла бы подобрать на гитаре на слух.

Контркультурное движение США — тема, требующая отдельного разговора. Джоан не просто погрузилась в него, как в питательную среду, но сама во многом его и сформировала. Вскоре после первой и мгновенной известности она придумывает собственный жанр того, что по-русски можно назвать «авторской песней». Кроме прямого высказывания, в таких легендарных песнях, как We Shell Overcome, присутствует уникальный образный строй песни протеста: отдельные метафоры, сравнения и другие литературные тропы считывается слушателями строго в определённом контексте. Так, другой песней протеста становится, казалось бы, особенно лиричная композиция (сама Джоан называет её «нежной») What Have They Done to the Rain.

Важная часть фолк-возрождения и политической песни шестидесятых годов — дружественный обмен множеством текстов, которые как бы теряли автора и принадлежали одновременно всем и никому. Джоан считала, что авторское право здесь не так важно, как само исполнение песни. Незначительные изменения в аранжировке, в нескольких словах, но главное, в интонации, приводили к тому, что песня как будто принадлежала другому человеку (правда, только на время концерта). Вновь свидетельство из автобиографии:

«Для нас было обычным делом, когда перед концертом мы обменивались песнями. Кто-то мог попросить у меня песню, которую я хотела исполнить. Я с радостью отдавала её, советуя, как её лучше спеть — а потом могла сама взять чью-то композицию. Сейчас я думаю, что мы хотели подчеркнуть: в нашем творчестве говорит народ. По крайней мере, та его часть, которую мы знали и с которой мы себя связывали. Ведь с коллективным автором справиться гораздо сложнее, чем с каждым по одиночке».

Впоследствии она опредметит эту метафору в знаменитой песне Here's to You, написанной вместе с Эннио Морриконе и посвящённой казнённым в США борцам за права рабочих Сакко и Ванцетти: она исполняется в темпе марша, и в конце кажется, что к голосу Джоан присоединяется поющий народ.

Ещё одна деталь контекста. Многие политические песни шестидесятых восходили к «красному десятилетию» истории США — 1930-м годам. Провести между ними связь удавалось за счёт нового исполнения этих песен на концертах. Люди откликались на тексты и мелодии своих бабушек и дедушек — или даже своего детства.

Неверно думать, что вся творческая деятельность Джоан Баэз была политической и протестной. Как и всякий настоящий художник, она не вписывается в границы и рамки — разве что в те, что устанавливает сама. Она помогла вернуться на сцену жанру баллады с личным отношением к происходящему. Песня как рассказ, исповедь и размышление о том, что волнует её саму. И меланхолическое настроение как нельзя кстати: происходящее вокруг не может нравиться, и Джоан говорит об этом прямо.

Одна из самых ярких страниц жизни и карьеры Джоан — непростое сотрудничество с Бобом Диланом. Она не только исполняла его песни лучше, чем он сам (по собственному признанию Дилана), но во многом ввела его в уже знакомый ей мир музыкальной индустрии. Кончилось всё тяжелым расставанием, о котором Джоан написала одну из самых известных своих песен, «Diamonds and Rust».

Её активизм был направлен не только против войны США во Вьетнаме, но и против политических репрессий в Советском Союзе: в 1976 году она выпустила песню «Наталья», посвящённую Наталье Горбаневской — одной из семерых участников протеста против ввода советских войск в Прагу в августе 1968-го. А на концерте в Париже в конце семидесятых исполнила «Союз друзей» Булата Окуджавы, воспринимавшийся едва ли не как гимн диссидентского движения. При этом в окружении Джоан Баэз и Боба Дилана (и даже Джона Леннона) с высокой степенью вероятности были советские агенты — эта тема ещё ждёт открытых архивов, опубликованных мемуаров и своего исследователя. Гипотеза об этом есть в интереснейшей документальной книге историка Джона Винера «Gimme Some Truth: The John Lennon FBI Files», опубликованной в 2000 году.

В те же годы, но конечно, ещё до начала войны СССР в Афганистане — Джоан страстно хотела дать концерт в Советском Союзе, причём готова была сделать это бесплатно. Советская сторона согласовала все условия, кроме одного. Джоан должна обещать не исполнять ту самую песню о Наталье Горбаневской, а в ответ на возможные вопросы не подтверждать своего авторства. Разумеется, она отказалась.

Её портрет будет неполным без упоминаний о её благотворительности. На протяжении многих лет, давая концерты в странах Латинской Америки, она переводила все свои гонорары в фонды помощи нуждающимся. Сумма сделанных ею пожертвований во много раз превышает то, что она оставила себе. Она предпочитает не называть точных цифр, но речь точно идёт о более, чем 10 миллионах долларов. Среди главных получателей её помощи — греческие и чилийские демократы периода диктатур в этих странах, фонды поддержки здравоохранения и образования в Африке, одиноких матерей и матерей-подростков в её собственной стране.

Важно сказать, что сама Джоан никогда не была сторонницей насильственный действий. И это, кажется, тесно связано с одной особенностью её исполнительской манеры. Каким бы ни было содержание песни, поёт она почти всегда с самоуглублением и лиричностью. Это настойчивый призыв, но не к действию, а к остановке и размышлению, окрашенному мягкой грустью. Такой приём можно сравнить с толстовским остранением, когда на старые вещи смотришь по-новому — только речь о слушателях. Её пение — попытка изменить мир, начав с себя. Послушайте их сегодня, они того стоят.