«Герои романов существуют в некоем вечном месте. Вот почему я стал осторожнее с тем, что пишу»

В интервью шведскому радио сразу после награждения нобелиат рассказал, что думал создать вообще-то только одну книгу. Но после того, как ему в руки попал печатный экземпляр его только что изданного дебютного романа «Сатанинское танго», Ласло Краснахоркаи решил улучшить свой стиль, написав ещё одну: «Моя жизнь — это постоянное исправление».

В его случае это не только метафора, ведь художественное творчество не может «исправить» мир, как считали раньше. Важнее, что писатель всю жизнь работает над одной ключевой темой и письмо становится для него формой сопротивления. Это перекликается с другими, гораздо более ранними его словами — при заполнении воображаемой анкеты, столь распространённой в социалистическом обществе: «По-настоящему будет хороша только та книга, которую я напишу в будущем». Забегая вперёд — со стилем у венгерского классика всё будет в порядке.

Сейчас кажется, что его жизнь и есть классическая биография писателя в современном мире. Учёба на юриста разочаровала в «социалистической законности», но познакомила с кафкианской реальностью современного государства («Когда я не читаю Кафку, я думаю о Кафке. Когда я не думаю о Кафке, мне не хватает мыслей о нём»). Факультет гуманитарных наук дал основательные познания в литературе (в том числе и в русской) — Краснахоркаи любит говорить не столько о себе, сколько о тех, кто на него повлиял. Наконец, диссертация об эмигрировавшем в 1948 году «незаметном» венгерском классике Шандоре Мараи (премия имени которого ждёт его впереди) во многом подсказала жизненный путь: «скрывайся и таи»: «Когда говоришь от себя, то больше скрываешь себя настоящего от воображаемого, того самого, которого ещё можно исправить». Первый опыт работ тоже как будто типичен — на крестьянской ферме (пас стадо в триста коров!), чтобы «узнать народ», и в издательстве — чтобы понять, какие тексты могут дойти до читателя. «Сатанинское танго» увидело свет в 1985 году — и в одночасье сделало своего автора известным.

«В романе ярко и убедительно изображена группа обездоленных жителей заброшенного колхоза в венгерской деревне незадолго до падения коммунизма», — говорится в заявлении Шведской академии. «Все герои романа ждут чуда, и эта надежда с самого начала прерывается вступительными словами Франца Кафки: «Тогда мне лучше ждать чуда тут и не дождаться»». При всей условности формулировок нобелевской премии по литературе самое важное здесь подчёркнуто: необычная религиозность многих текстов венгерского классика, в том числе и «Сатанинского танго».

То ли спаситель, то ли плут Иримиаш, главный герой романа хочет увести жителей деревни куда-то к светлому будущему — находящемуся, впрочем, не так уж далеко. Разумеется, это фигура вождя, но он не способен вести людей на самом деле. В «Сатанинском танго» он просто бросает их, переводя из деревни в город, в чём многие критики видели горькую иронию по поводу урбанизации.

Роман может прочитываться и как антиутопия. Но что в таком случае послужило её источником? Думается, речь идёт о строительстве социалистической утопии в Венгрии, свидетелем и летописцем которого и был писатель. Началась попытка «венгерского социализма» с кровавого подавления революции 1956 года — самого травматичного события в современной истории Венгрии, которая к тому времени ещё не успела оправиться от потрясений Второй мировой войны и собственной неоднозначной роли в Холокосте (характерно, что от маленького Ласло до одиннадцати лет скрывали его еврейские корни).

Понятно, что утопия никогда не может быть воплощена в жизнь, Краснахоркаи же пишет о трагическом разрыве ещё на пути к утопии. Другими словами: его герои — как, возможно, сами венгерцы — успели разочароваться не в социализме, так и не построенном, а в крушении своих надежд по дороге к нему.

«Он не имеет дела с большой политикой. Он имеет дело с опытом людей, живущих в обществах, которые разлагаются и распадаются», — говорит писатель Джордж Сиртеш, пожалуй, главный переводчик произведений Ласло Краснахоркаи на английский.

В 1994 году классик венгерского авторского кино Бела Тарр выпустил в свет монументальную, подобную фреске, семичасовую экранизацию романа. Он прочитал «Сатанинское танго» за одну ночь и, по его словам, был поражён тем, как «этим бедным и несчастным людям было придано редкое достоинство». Вряд ли случайна перекличка с Достоевским — писателем, у которого Ласло Краснахоркаи взял, кажется, свою главную тему «людей подполья».

Охоту к перемене мест — и интерес к периферии, к маргинальности в исходном смысле слова — пробудило, возможно, место самого рождения писателя: маленький городок Дьюла недалеко от границы с Румынией. Время в маленьком городке казалось застывшим вдвойне — из-за его размеров и собственного «застоя» в социалистической Венгрии. Медленно приходящий в упадок режим всё ещё может быть опасен, и писатель лучше многих своих современников почувствовал, что даже при относительной физической безобидности умирающая власть отравляет общество своей смертельной болезнью. Чувство неподвижности времени, зависания «между», судя по всему, писатель помнит очень хорошо. В том же интервью шведскому радио он говорит, что величайшим источником его вдохновения была «горечь». «Мне очень грустно думать о нынешнем положении дел в мире. Но это же меня и глубоко вдохновляет».

Его седьмой роман, «Сейобо там внизу» посвящён разным местам, которые писатель посетил в своих путешествиях по миру — от Греции до Японии. Детализированное описание в бесконечных предложениях, словно обволакивающих мир («чем подробнее рассказ, тем лучше понимание»), создает иллюзию всеведущего потока сознания и пробуждает жажду странствий.

При этом Ласло Краснахоркаи против эстетической функции в современной литературе — прежде всего потому, что она уводит прочь от реальности апокалипсиса: «Писать о красоте опасно, потому что она переносит вас в безграничность и, глядя за эту границу, ваше предположение о том, что за ней должно быть что-то, уже является чем-то большим». Надеждой? Апокалипсис может не происходить именно так, как о нём говорит христианство, и венгерский классик берёт на себя мужество описать современный мир таким, как если бы конец света уже начался. Просто мы ещё не знаем об этом.

«Герои романов существуют в некоем вечном месте. Можно ли утверждать, что Мышкин всего лишь вымысел? Конечно. Но это не вся правда. Мышкин мог войти в реальность через кого-то другого — или через Достоевского — но теперь для нас он реальный человек. Каждый персонаж так называемой вечной литературы появился через обычных людей… Через несколько лет после того, как я написал «Сатанинское танго», я сидел в баре, и кто-то похлопал меня по плечу. Это был Халич из «Сатанинского танго». Серьёзно! Я не шучу! Вот почему я стал осторожнее с тем, что пишу».

В «Меланхолии сопротивления» жутковатый цирк выставляет в провинциальном городке огромное чучело кита, отсылающего, конечно, к Левиафану. Это приводит к вспышке насилия, но сама книга читается как сатира едва ли не на всю западную цивилизацию. В этом романе — прямо согласно современной политической теории — сталкиваются две меланхолии: реакционная и восстания. Это размышление о (необходимой всем нам) иллюзии безопасности, о медленном и неумолимом крахе любой цивилизации, но не только. «Меланхолия сопротивления» говорит о бессилии столь ценимой нами культуры перед лицом насилия. Всё это приправлено чёрным юмором. Катастрофа — язык реальности.

К сожалению, никуда не уйти от войны — ещё одного апокалипсиса сегодня, о котором думает и пишет Ласло Краснахоркаи: «Ангел Жизни и Ангел Войны — это одно и то же. Возможно, вы сможете лучше понять их, представив их как одно существо, как это делаю я, как и мои персонажи, но на самом деле они не существа, а силы бытия, и они одновременно присутствуют в каждом мгновении, то есть в том единственном мгновении, которое действительно существует, но существует только если вы его видите».

Его роман «Война и война» состоит из предложений таких длинных, что они превращаются в короткие главы, напоминая военную кинохронику — и отражая размышления главного героя, как будто нелепого архивариуса Корима (что очень близко к еврейской фамилии автора — «Корин»), одержимого некоей рукописью, верное прочтение которой может, кажется, остановить войны. Вот только что стоит за этим перепрочтением истории? Не горькая ли ирония по поводу соревнования разных исторических памятей и более или менее убедительных нарративов? Судить читателю, но одну подсказку автор всё-таки оставляет: страницы рукописи можно листать как угодно. Возможно, это намёк на всё ещё спасительную роль культуры и книги.

В последние годы Краснохаркаи живет между Берлином и Триестом — в родной Венгрии после правого поворота ему неуютно. Поневоле краткий и субъективный портрет 71-летнего нобелевского лауреата был бы неполным без цитаты из одного из последних его интервью: «Я мало что могу с этим поделать. Иногда я прогуливаюсь вдоль берега в том районе, где припаркованы эти яхты, и плюю в их сторону. Это не так уж много, я знаю, это нелепо и неправильно, но мне действительно становится легче. Пусть оставят Триест в покое! Как любят говорить другие: «Яхты, идите отсюда нахуй!»