«Мы опозоримся перед всем миром». Как советская власть пыталась скрыть катастрофу в Чернобыле

«В первые часы и даже в первые сутки после аварии не было понимания того, что реактор взорвался и что произошёл гигантский ядерный выброс в атмосферу», — так спустя годы вспоминал о Чернобыльском кошмаре тогдашний фактический глава СССР Михаил Горбачёв. В апреле-мае 1986-го он волей-неволей был своего рода «главным ликвидатором» аварии, и каждое его слово насчёт событий на ЧАЭС имело огромный вес для окружающих.

Насчёт «не было понимания» Михаил Сергеевич не лукавил. Да, после катастрофических 01:23:47 в ночь на 26 апреля на реакторе №4 атомной станции до московского начальства оперативно довели факт ЧП на опасном предприятии. По оценкам главного летописца Чернобыльской трагедии, британского историка Адама Хиггинботама, ключевые гражданские и армейские руководители — несмотря на позднее время — узнали о происшествии в Припяти в течение часа после взрыва. Но дьявол здесь крылся в деталях.

Сотрудники ЧАЭС не могли связаться с главными кабинетами (а, точнее, спальнями) Москвы напрямую. Информация до обитателей Кремля доходила по нескольким параллельным цепочкам — через украинских начальников, бюрократов общесоюзных ведомств и неизбежный в таких случаях КГБ. Здесь каждое из звеньев невольно сбавляло градус драматизма в полученных «снизу» донесениях, чтобы потом передать информацию наверх. Тем более, что против адекватной оценки катастрофы, как ни парадоксально, работал её же колоссальный масштаб. В первые часы после взрыва энергетики из Припяти были настолько шокированы, что не могли внятно описать происходящее у себя на станции.

Однако бюрократическая логика советской системы требовала ясный документ от главного начальника с места событий. Около 10:00 такой отчет подписал директор ЧАЭС Николай Брюханов; де-факто текст ещё ночью составили его подчинённые. Документ не содержал прямой лжи, но оставлял опасные недомолвки.

- На одной странице машинописного текста описывались взрыв, разрушение крыши реакторного зала и пожар, уже полностью потушенный. Один человек пропал без вести, один умер. Слово «облучение» не упоминалось. В отчёте говорилось, что уровень радиации достигал 1000 миллирентген в секунду, терпимые 3,6 рентгена в час. Но не пояснялось, что это верхний предел измерений использованных приборов.

- Адам Хиггинботам, британский историк

Отчет Брюханова убедил союзных руководителей, что в Припяти не случилось ничего из ряда вон выходящего. Был пожар, упала крыша, один работник погиб — всё это печально, но что-то подобное в СССР происходило еженедельно. Такие инциденты неизбежно замалчивались, а с ответственными начальство разбиралось в закрытом режиме. Неписанное правило касалось и атомной энергетики. В середине 1980-х на советских АЭС — включая, кстати, и Чернобыльскую — произошло несколько крупных аварий. Причём одна из них, 27 июня 1985 года на Балаковской станции в Подмосковье, привела к массовым жертвам. Из-за ошибки при организации пусконаладочных работ 14 энергетиков сварились заживо — об этой чудовищной трагедии до самого конца в СССР не знал почти никто.

Поэтому представители сперва киевского, а потом и московского руководств изначально ехали в Припять с твёрдой установкой — на ЧАЭС случилась беда местного значения. Энергетиков надо привести в чувство, запустить поврежденный реактор и только потом разбираться в случившемся.

Верни мне мой 1957-й

Хуже всего, cоветское руководство обладало — как ему казалось — успешным опытом сокрытия не просто инцидента на АЭС, а масштабного выброса радиации. Речь здесь об инциденте из ещё 1957 года — Кыштымской катастрофе, аварии на химкомбинате «Маяк» в Челябинской области.

Тогда на Южном Урале советские ядерщики допустили взрыв ёмкости с отходами производства, после которой над сразу несколькими областями образовался радиоактивный след. Власти не признали произошедшего. В советских СМИ тему Кыштыма целиком табуировали, а расселение жителей из части пораженных районов (менее 13 тысяч человек) растянули на несколько лет. Впоследствии выяснится, что ЦРУ ещё в конце 1950-х хватило ресурсов, чтобы в целом узнать о трагедии в уральских степях. Но советское начальство посчитало кыштымский опыт идеальным примером сокрытия неприятной правды.

Очевидцы вспоминали, что 26 апреля в Припяти сперва киевские, а потом и московские начальники прямо апеллировали к событиям 1957 года как к законному прецеденту. Мол, справились тогда, справимся и сейчас — так что никакой огласки и никакой эвакуации из заражённого атомограда. По мрачной иронии, активнее других эту линию проводили не номенклатурщики, не силовики и даже не начальники от энергетики, а представители союзного Минздрава.

Впрочем, работники других ведомств действовали в том же ключе. Например, КГБ утром 26 апреля отключил припятцев от междугородней связи и не давал жителям покидать город без особых пропусков. Сам директор ЧАЭС Брюханов с трудом обеспечил выезд для своей беременной дочери. Киевский обком со своей стороны доводил местным парторганизациям: город должен жить, как будто ничего не произошло. Не отменили даже сбора пионерской дружины одной из припятских школ.

Из крупных начальников в первые часы трагедии за эвакуацию жителей Припяти открыто высказался лишь один министр энергетики УССР Виталий Скляров. Глава правительственной комиссии из Москвы, зампред Совмина Борис Щербина — персонаж Стеллана Скарсгарда в сериале НВО — сперва резко отмёл эту идею. Московский гость обозвал Склярова паникёром и в гневе бросил, что «мы опозоримся перед всем миром».

Лишь утром 27 апреля (спустя примерно 30 часов «после») Щербина признал правоту украинца и распорядился готовить эвакуацию из города. Причём реально она началась в 14:00. Для большинства жителей 50-тысячной Припяти это решение стало шоком. Жизнь места была неразрывно связана с ЧАЭС, и о происшествии в ночь на 26 апреля краем уха слышали многие. Даже родные первых пострадавших на реакторе №4 с трудом представляли реальные масштаб катастрофы и уровень радиации в городе: до 80 рентген в час на отдельных локациях — т.е. в сотни раз выше верхних пределов нормы.

Днём 27 апреля изумлённые припятчане слушали объявление диктора по городскому радио. Приятный женский голос на чистом русском с лёгким украинским выговором сообщал:

- В связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции в городе Припять развиваются неблагоприятные радиационные условия. В целях обеспечения полной безопасности жителей, прежде всего детей, возникла необходимость проведения временной эвакуации жителей города в близлежащие населенные пункты Киевской области. Рекомендуется взять с собой документы, предметы первой необходимости и продукты питания для удовлетворения неотложных потребностей.

Впоследствии участники эвакуации признавали, что на тот момент не понимали серьезность происходящего. Мало кто сомневался в словах местного начальства: всё это временная мера, спустя три дня им дадут вернуться в ставший родным молодой город.

Где-то рядом с шахматами

В середине 1980-х годов советский строй ещё был вполне силён, чтобы скрыть неприятную правду или исказить её для собственных граждан. Но в случае с Чернобыльской катастрофой был другой нюанс, отличавший её от кыштымских событий 30-летней давности.

ЧАЭС, в отличие от комбината «Маяк», находилась не в советской глубинке, надёжно спрятанной от любых госграниц. В конце апреля 1986 года в Украине стояли сильные южные и юго-восточные ветра. Стихия подхватила выбросы с электростанции — полные изотопов цезия, йода, кобальта, ксенона и других сверхтоксичных элементов — и понесла их на север.

Утром 28 апреля аномальные превышения показателей зафиксировали шведские ядерщики с АЭС «Форсмарк». Вскоре их оценки подтвердили коллеги из других европейских стран. И при этом ни у кого из них на станциях не фиксировали сбоев оборудования. Днём того же дня шведский МИД обратился с соответствующим запросам к странам Восточного блока и направил коммюнике в МАГАТЭ. Шило слишком явно торчало из мешка — данные синоптиков указывали на юго-восток от Балтийского моря.

В те же часы советское Политбюро после напряжённого совещания всё-таки решилось признать факт аварии на ЧАЭС. Но свою точку зрения продавили деятели старой школы вроде Андрея Громыко и Егора Лигачёва: «Сформулировать так, чтобы не вызвать чрезмерной тревоги и паники». Вечером 28 апреля заявление в таком духе действительно передали радио и телевидение СССР — в самом конце традиционных новостных программ.

- От Совета Министров СССР. На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Повреждён один из атомных реакторов. Принимаются меры для ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия

На следующий день в Киеве односложный текст опубликовали несколько печатных изданий. Причём редакции при вёрстке полос постарались, чтобы заметки про ЧАЭС увидели лишь сверхвнимательные читатели. Тексты прятали на третьей-четвертой полосах, поближе к результатам шахматных матчей или нехитрой советской «социалке», вроде того, как пенсионеры добиваются домашних телефонов у себя дома.

По-видимому, «непаническое» признание издевательским посчитала сама система. Вечером 29 апреля Гостелерадио всё-таки пропустило чуть более информативное сообщение — с признанием фактов взрыва на ЧАЭС, гибели двоих сотрудников и эвакуации Припяти. Но о выбросе радиации и опасном следе, растянувшемся над половиной Европы, советские СМИ по-прежнему не сказали ничего.

«Это же овраг, там радиация скапливается»

Однако Горбачёв и его команда не могли решить чернобыльскую проблему по кыштымскому сценарию. Здесь мешала не только роза ветров, о чём было сказано выше, но и другие причины. И дело не только в том, что Припять стояла в нескольких часах езды сразу от двух столиц союзных республик (Минска и Киева) и одновременно по соседству с центральной полосой РСФСР.

Другим стал сам Советский Союз: в нём было больше иностранцев, они вели себя всё раскованнее, а собственные граждане уже куда меньше, чем в 1957-м, верили в систему.

Работавшие в СССР западные репортёры не поверили сухим сводкам от 28 и 29 апреля. Журналисты попробовали копать сами, но получилось так себе. Так, Лютер Уттингтон из United Press на слово поверил некой случайной знакомой — та представилась украинкой со связями в чрезвычайных ведомствах — и выдал громкий фейк. В конце апреля европейские и американские СМИ со ссылкой на Уиттингтона заявляли про «2000 человек, погибших в ядерном кошмаре». Спустя ещё несколько дней New York Post без доказательств написала про «15 тысяч, тела которых погребли в ядерном могильнике».

Такие выдумки не могли не злить Кремль и лично Горбачёва. В те дни новый генсек по своему обычаю скорее выжидал, но в кризисные минуты склонялся к позиции коммунистов-ортодоксов. Так, фактический глава государства настоял, чтобы в Киеве традиционный парад на 1 мая — один из двух главных праздников в официальном календаре — прошёл как обычно, будто в 130 километрах от украинской столицы нет никакой взорвавшейся АЭС. Горбачёв и консерваторы в его окружении принципиально нуждались в идеологически правильной картинке из Украины любой ценой.

Воле Москвы пытался противостоять первый секретарь компартии Украины Владимир Щербицкий. Но многоопытный партаппартчик не отстоял Киева. Горбачёв не пожелал слушать никаких доводов против Первомая, включая изменившийся ветер — теперь он дул не к далёкой Балтике, а строго на юг, т.е. прямо на столицу республики.

Сотрудники Щербицкого потом вспоминали, как 1 мая 1986 года их известный своей пунктуальностью шеф приехал на демонстрацию только к самому её началу — раньше такого начальник Советской Украины себе не позволял. Обычно выдержанный Владимир Васильевич не скрывал раздражения и гнева. Он бросил подчинённым:

— Я ему сказал, что нельзя проводить демонстрацию на Крещатике. Это не Красная площадь, это овраг, там накапливается радиация. А он говорит: партбилет на стол положишь, если напортачишь с демонстрацией.

Щербицкий не называл «его» по имени или фамилии. Но киевские аппаратчики понимали, кто в СССР единственным по должности мог угрожать их патрону исключением из партии. Через несколько минут парад начался, и пересиливший себя начальник Украины с выдавленной улыбкой махал шествующим под кумачовыми знамёнами.

Руководству УССР стоит всё-таки отдать должное. Парад 1 мая 1986 года получился вдвое короче по времени, чем обычно, и участвовало в нём вдвое меньше человек, чем было заведено. Щербицкий и его люди едва ли могли добиться большего — разумеется, не вступая в открытый конфликт с системой, которая их взрастила.

Табу снято

За кадром Чернобыльской катастрофы, как и других советских техногенных катастроф, остаётся вопрос: почему власть в СССР так не любила признавать вполне очевидные со стороны чрезвычайные происшествия? Всё-таки не могли же властные структуры там комплектоваться исключительно из патологических лжецов.

Предположу, что уместно представить три условных кита советской борьбы с объективной реальностью:

- Бюрократический характер режима. Его опору составляли не герои-революционеры, а никем не избираемые чиновники-номенклатурщики. В силу своей специфики этот слой ценил стабильность и отлаженный порядок и терпеть не мог любой чрезвычайщины. В такой системе открытое признание любого крупного ЧП ставило под вопрос должности десятков, а то и сотен ответственных начальников;

- Токсичный патернализм советских бюрократов. За время существования СССР у его элит выработалось особое восприятие своего народа. Об этом никто не говорил вслух, но на практике к гражданам относились не то как к коллективному трудному подростку, не то как к ментально нездоровому человеку. Считалось, что самое главное в любой непонятной ситуации — не дать этим ненадёжным товарищам паниковать, оградить их от любой пугающей информации, иначе они лишь усугубят обстановку.

- Фактор Холодной войны. Кремль смотрел на внутреннюю повестку как на ещё одно поле противостояния с США и их союзниками. Всё сводилось к игре с нулевой суммой: если СССР признаёт свой прокол (тем более в такой политически важной отрасли как ядерная энергетика), то это автоматически означает очко в пользу Запада.

Но к середине мая 1986 года три кита советской омерты были не так сильны, как прежде. Прежде всего, держать в тайне от граждан СССР правду о взрыве 26 апреля было невозможно из-за уже состоявшейся эвакуации Припяти и перевозки пострадавших при аварии в столичную больницу №6. Слухи о Чернобыле ходили и в Москве, и в Киеве, и в других местах Советского Союза.

Если же говорить отдельно про Киев, то первомайский кейс показал, что местное начальство не лишено локального патриотизма — в пику интересам Кремля. Характер и масштабы случившегося на ЧАЭС были слишком грандиозны, чтобы бюрократы покорно замалчивали правду, как в случае с условным сходом поезда с рельс или аварией на производстве. Смысл теряла и антизападная линия в отрицании реальности: благодаря научному прогрессу на Западе и так знали о факте катастрофы в Украине. Больше того, спустя пару недель после взрыва в Припяти даже махровые консерваторы в Кремле не сомневались, что без широкой международной помощи СССР не справится с последствиями трагедии.

14 мая 1986 года всё это воплотилось в беспрецедентном событии: Горбачёв лично рассказал о Чернобыльской катастрофе в эфире программы «Время». Впервые в советской истории глава государства на весь мир признал факт техногенной катастрофы. И нельзя сказать, что выступление генсека вышло формальным. Горбачёв упомянул о возможных технических причинах трагедии, прямо сказал о появлении вокруг Припяти заражённой радиацией зоне и признал, что от последствий аварии уже погибли девять человек и около 300 находятся в больницах. Наконец, политик выразил сочувствие родным пострадавших и вполне по-человечески поблагодарил всех, кто внёс первый вклад в ликвидацию катастрофы.

— С полным основанием могу сказать — при всей тяжести случившегося ущерб оказался ограниченным в решающей мере благодаря мужеству и мастерству наших людей, их верности своему долгу, слаженности действий всех, кто принимает участие в ликвидации последствий аварии

Но Горбачёв не мог разом покончить с токсичным советским наследием. После «информативно-человечных» начала-середины выступления последовала истеричная часть речи, посвящённая внешнеполитическому аспекту событий. Генсек обвинил США и НАТО в «антисоветской компании» и «нагромождениях лжи», словно не понимая, что Кремль своим молчанием в первые дни после взрыва сам вдохновил западных журналистов на выдумки о тысячах погибших.

Хуже того, Горбачёв по недоброй советской традиции впал в вотэбаутизм и следом припомнил Западу всё, что вспомнили его спичрайтеры. Там было и про аварию 1979 года на американской АЭС Три-Майл-Айлэнд (если сравнивать с Чернобылем, несопоставимо ничтожной по последствиям), и про американские же бомбёжки каддафистской Ливии в наказание за теракты в Европе (прошли той же весной 1986 года). Горбачёву, как и Щербицкому, было тоже трудно пойти против системы, которая его воспитала.

Тем не менее горбачёвская речь сняла табу с чернобыльской темы в советских масс-медиа. Газеты стали смелее писать о работах в Припяти, а ещё до конца мая на советском ТВ появились первые репортажи из поражённого атомограда. А летом 1986 года тон советского официоза насчёт катастрофы станет совсем другим: участие граждан в ликвидации того, что их власти ещё недавно отказывались признавать, назовут гражданским долгом. На борьбу с невидимым (но, в отличие от дня сегодняшнего, существующим) врагом в Украину поедут многие тысячи ликвидаторов из разных областей и республик огромной страны.