Почему французская полиция жестоко подавляет уличный протест лицеистов? Объясняет социолог Александр Бикбов

- Протесты лицеистов, начавшиеся этой осенью во Франции, сопровождаются избыточным насилием со стороны полиции. Насколько это типично для Франции и для истории французского протестного движения, в частности?

- Официально во Франции полицейского насилия нет. В целом это позиция, которой Министерство внутренних дел придерживается более-менее последовательно с конца 2000-х годов. До этого полицейских ещё преследовали за чрезмерное применение силы, были расследования — и вплоть до настоящего времени в судах рассматриваются дела, фигурантами которых являются полицейские. Но начиная с 2019-го года, то есть с движения «жёлтых жилетов», официальная позиция французских властей — МВД при прямом участии Елисейского дворца — заключается в том, что действия полицейских оправданы в любом случае. Это, к сожалению, напоминает нам некоторые грустные зигзаги эволюции российской институциональной системы.

И если на протяжении 1970-х, 90-х, даже 2000-х годов к голосу улицы прислушивались в Елисейском дворце и манифестация часто выполняла роль того последнего громкого аргумента, который заставлял правительство или парламентские партии вернуться к ранее принятым решениям, то «жёлтые жилеты» — мобилизация народная, спонтанная, низовая, неуправляемая, — была поворотным моментом, после которого даже профсоюзные демонстрации начали довольно жестко регламентироваться и подавляться.

Все больше полицейского производного насилия стало на улицах, и очень заметно, что французское правительство сегодня старается скорее подавить, чем воспринять требования, которые несёт улица, как легитимные, которые должны быть учтены в процессе принятия правительственных решений.

- Как же так? Франция — это же республика. Как Пятая республика дошла до такого пренебрежения народным мнением?

- Именно такой вопрос задавали сами себе «жёлтые жилеты». Я интервьюировал людей на улицах в моменты мобилизации 18-19 гг. — и очень часто, по мере развития протеста и его подавления полицией, звучал вопрос: мы вообще во Франции или где? Что происходит?

Давай вернёмся назад на несколько шагов истории, чтобы понять, что такое уличная демонстрация. Мы привыкли это воспринимать как нечто само собой разумеющееся — в том смысле, что если люди чем-то недовольны, они выходят на улицу, а во Франции людей, что называется, хлебом не корми, лишь бы на улицу выйти.

На деле у уличной демонстрации довольно короткая история. В известной нам форме мирного и регламентированного выражение своего политического мнения во Франции она возникает только в 1935 году. До этого существует либо жёсткий запрет на любые протестные проявления в уличном пространстве, которые подавляются совершенно безжалостно, либо спонтанные сборища — толпы, массы, которые выходят на улицу в крайних случаях, выражают свое мнение спонтанно и безответственно, и довольно часто заканчиваются для участников событий ранами или даже смертью.

1935 год — это переломный момент, когда на улицах обостряется противостояние между крайне правыми и крайне левыми. С одной стороны — компартия, которая растёт, рабочее движение, которое принимает все более политизированную форму. С другой стороны — многочисленные лиги крайне правых, монархистов, фашиствующих правых, тех, которые смотрят на развитие правых движений в Германии и вдохновляются ими. Доходит до того, как это произошло некоторое время назад в Америке [в январе 2021 года, когда сторонники проигравшего Трампа пытались захватить Капитолий]. К парламенту в какой-то момент приходят крайне правые и пытаются туда ворваться.

И тогда правительство — ещё не социалистическое, социалисты придут к власти только в 1936 году — принимают три основных меры. Первое: любая манифестация не может быть спонтанной, она должна декларироваться заранее в полиции. Второе: у манифестации есть ответственные, которые должны подписаться под своей заявкой на проведение манифестации. И третье: обеспечивать поддержание порядка должны сами организаторы. Эти фундаментальные требование, конечно же, никаких спонтанных протестных действий не предполагают.

Это не приводит к мгновенному изменению характера протестов в тот момент. Столкновения между правыми лигами и рабочими рабочими группами на улицах Парижа продолжаются. Но с течением времени, с приходом к власти социалистов и в целом с эволюцией институциональной системы Франции получается, что этот ограничивающий, довольно репрессивный декрет привносит очень важные изменения во французский способ принимать участие в политике и выражать свое мнение. Из спонтанных форм недовольства демонстрация превращается в политический институт. Примерно такой же, как выборы или создание ассоциаций. По мере того, как демонстрации становятся все более упорядоченными, мирными, регламентированными, становятся обязательными также заявки о траектории движения демонстрации.

И вот то, что мы наблюдаем сегодня — это, с одной стороны, довольно логичное ужесточение тех попыток ограничить голос улицы, который был предпринят уже в 1930-е годы. Логичное в том смысле, что стоит добавить еще одно требование, еще одно ограничение — и рамка, в которой выражение политического мнения оказывается возможным, всё более сужается. С другой стороны, это, конечно, нарушение того демократического пакта, который поддерживался на протяжении последующих десятилетий, когда демонстрация рассматривалась как право.

При этом одно из требований, которые очень чётко поддерживают профсоюзы — это поддержание порядка собственными силами. И если демонстранты начинают бить стекла, поджигать мусорные баки и так далее, у заявителей могут быть серьезные проблемы — от штрафов до тюремного заключения. Это тоже, в общем-то, понятная, известная нам по российской практике схема. Поэтому часто профсоюзные демонстрации проводятся в оцеплении собственных сил порядка объявляются закрытыми, оконченными по достижению того временного интервала, который указан в заявке.

Затем может начаться то, что называется дикой демонстрацией, когда участники профсоюзной манифестации остаются на улице, взбираются на какие-то тумбы, постаменты, перебрасываются с полицией бутылками или кусками асфальта и так далее. Это может происходить, а может и не происходить. Но в случае, если это не профсоюз организует, если нет собственных сил порядка, как в случае с лицейскими демонстрациями, если манифестанты не объявляют сами, что демонстрация окончена, это дает формально полиции повод заявлять, что правила проведения акции нарушены.

И тогда полиция начинает использовать весь свой арсенал, который, наверное, один из самых жёстких и жестоких в Европе.

В этот арсенал входит не только слезоточивый газ с очень высокой концентрацией раздражающих агентов, которая, кстати, была повышена во время мобилизации «жёлтых жилетов» — я помню это по своим телесным рефлексам от демонстрации к демонстрации. В него входят и пушки с резиновыми пулями, которые сегодня стоят демонстрантам не просто пары дней в постели с сильными ушибами, но в некоторых случаях и раздробленных костей, включая лицевые, выбитых глаз и так далее.

Манифестации «жёлтых жилетов» в этом смысле были очень жестокой жатвой. Там были сотни раненых. И сейчас на лицейских демонстрациях, мы обнаруживаем ту же динамику, которую, в свою очередь, МВД объясняет тем, что лицеисты сами поранились, держа транспаранты или попадая под куски асфальта, летящие со стороны своих же товарищей. Никакого полицейского насилия, как уже было сказано, официально не существует.

Мы наблюдаем столкновение двух логик. С одной стороны, выход за рамки механизма легальной демонстрации, который был заложен еще в 1935 году. С другой стороны, полицейское насилие, которому в конце 2018 года правительство выдало фактически карт-бланш. Потому что движение «жёлтых жилетов», которое поначалу не декларировало демонстраций, не давало имён ответственных, не указывало своих маршрутов, очень беспокоило французские власти. Это было в каком-то смысле неслыханно с 1935 года: мол, у вас есть такой легальный механизм, а вы тут не пойми чем занимаетесь.

Кроме того, это было очень серьёзное низовое движение: люди действовали очень решительно, избирали своими целями места, которые обычно считались неприкосновенными, вроде Елисейского дворца. И это очень напугало французские власти, развязав руки полиции. Ей была выдано разрешение на подавление движения, которое было, если пользоваться российской идеологемой, недоговороспособно.

Вероятно, этот призрак недоговороспособной манифестации, манифестации не по правилам, из которой может вырасти что-то более серьёзное и есть объяснение тому, почему сегодня полиция действует так ожесточенно и так безнаказанно.

- Скажи, а в какой момент движение «жёлтых жилетов» пошло на спад? Спрашиваю, потому что хочется как-то спрогнозировать, чем кончится лицейское движение. Или сравнивать их некорректно?

- Сравнивать разные движения, задавать себе вопрос о том, что в социологическом профессиональном языке называется репертуаром протестного действия — совершенно обоснованно. Только задавая себе такие вопросы, можно понять, насколько обоснованно их сравнивать. Я бы сказал, что [в этом случае] сравнение будет непростым, поскольку у движения «жёлтых жилетов» не было никакой институциональной базы. То есть не было никаких предварительных форм ассоциации, не было общих мест, из которых люди приходили на улицу. И в этом смысле они больше напоминали белоленточное движение в России. С той только разницей, что социальный состав [участникво] отличался — и, соответственно, требования белоленточников были скорее против телевизора, в то время как у «жёлтых жилетов» были отчетливые требования про холодильник. Это были люди, которые часто вынуждены выкручиваться от зарплаты до зарплаты, если она вообще есть.

- Но «жёлтые жилеты» ведь тоже не получили удовлетворения своих требований?

- Они не получили удовлетворения, они получили отстрочку. Движение было настолько решительным, массовым и эффективным, что правительство вынуждено было заморозить некоторые из мер, которые вызвали его к жизни. Налоги на топливо не были повышены в течение полутора лет, пока движение было активным.

Опять же, полиция очень жёстко подавляла движение. Я понимаю, что вступаю на деликатную почву, потому что даже когда я обсуждаю с некоторыми своими французскими собеседниками жестокость французской полиции, жестокость мер, которые предпринимаются против демонстрантов, на меня начинают смотреть с легким подозрением. А уж в рамках того сравнения, которое прокремлёвское телевидение еще в 2012 году выставило на авансцену — что в Европе в любом случае хуже, — это может звучать немного недобросовестно. Но есть результаты систематического наблюдения и обобщения того горизонта, в котором находится сегодня социальное движение во Франции. И они как раз свидетельствуют о том, что полицейское действие, форма подавления, включая то, что происходит в судах, сегодня во Франции работает таким образом, чтобы максимально, эффективно, быстро и не всегда законно подавить протест, направленный против большого политического курса.

Боюсь, что это — мировой тренд. Мы видели, как сильно деградировала американская демократия в последние годы. Мы наблюдаем, как это происходит в некоторых других странах. И кажется, что Франция должна оставаться последним островком свобод благодаря большой традиции неподцензурного выражения политического мнения.

Но, к сожалению, во Франции разворачиваются те же самые технологии контроля и подавления, которые просто ложатся на несколько иную почву. Именно поэтому мы до сих пор видим массовые демонстрации во Франции — и констатируем, что они идут на спад в других странах. То есть это не отличие технологий контроля, это скорее отличие той социальной среды, тех структур, которые сопротивляются таким технологиям.

И в этом смысле лицейское движение отличается от «жёлтых жилетов» тем, что у него есть своя инфраструктура. Это прежде всего сама школа. И ассоциативные, малозаметные или невидимые сети связи между лицеистами и их старшими, более политизированными товарищами — студентами, активистами с опытом, которые поддерживают существование этого лицейского движения. Это очень хорошо было видно по некоторым другим протестам, которые проходили под общеполитическими лозунгами.

В целом за последние два-три года видно, что во Франции протест сильно молодеет. И это протест против приватизации госсектора, протест против снижения социальных расходов и социальной поддержки. Протест против разрушения госпитальной структуры, структуры почты и других государственных заведений, которые составляют сферу некоммерческих услуг или, по крайней мере, составляли её ещё 10 лет назад.

В 2010-е годы протестовали в основном 30-летние. Два-три года назад на улицах Парижа — и не только Парижа, — все более заметную роль в этих протестах стала играть антифашистская молодежь. Молодёжь, которая получает свой первый опыт политической социализации именно сейчас. Это и университетские первые курсы, и, что было характерно буквально для последнего года, все больше лицеисты.

Происходит политическая социализация нового поколения в новом цикле, который захватывают и лицей тоже. Это было, например, типично для антилепэновского движения 2000-х — когда на улицы выходили без преувеличения миллионные демонстрации, и очень заметную роль в антилепэновском движении играли именно лицеисты. И сейчас можно видеть, что лицей или даже колледж — это 12-14-летние — играет очень важную роль в распространении информации политического толка, пускай немного примитивной и карикатурной.

Сегодня коллежане в курсе, кто такой Меланшон и кто такой Бардела. Не только потому, что они читают новостные саммери каких-то крупных телеканалов или газет вроде Le Monde или Liberation, совсем нет. Всё это циркулирует сейчас в форме мемов в социальных сетях, в группах WhatsApp, на ТикТоке, которые пользуются особым вниманием коллежан и лицеистов. Уже в 12-13 лет подросток начинает, не разбираясь в политике, привыкать к существованию политических оппозиций и контрастов. И когда подросток переходит из колледжа в лицей, он становится носителем более серьезного отношения к политике.

Это видно по рисункам лицеистов. Время от времени я прихожу в классы французских лицеев, договорившись с преподавателями, и мы проводим такие сессии: ученики рисуют общество. Очень хорошо видно, что между 14-15 и 16-17 годами происходит довольно резкий скачок политического осознания, и школьники переходят от представлений о личном счастье и успехе к идеям социального неравенства. Эти идеи в виде лозунгов мы наблюдаем во французском публичном пространстве на лицейскизх демонстрациях.

- Чем эти демонстрации могут закончиться? Будет ли государство договариваться с лицеистами или просто задавит их движение?

- Конкретно это движение утихнет так же, как утихли многие другие — и в результате репрессий, и в результате того, что можно было бы назвать органическим циклом школьной жизни. Это происходило со многими другими движениями, которые развивались на даже более стройной структурной основе — например, с университетскими. Потому что в университетах, в отличие от лицеев, существуют также органы студенческого самоуправления, малоизвестные нам по российской жизни.

Это не только студенческие советы — это этические комитеты против этнической, гендерной и расовой дискриминации, которые являются, конечно, сверхполитизированными. И многие студенческие движения, которые возникают во Франции почти ежегодно, вырываются из этих структур рутинного управления студенческой жизнью, а затем всасываются обратно по мере того, как происходит спад уличной фазы протеста. В лицеях нет таких институтов самоуправления.

Лицеисты, которые сейчас протестуют наиболее активно — это будущие выпускники. Им нужно тратить время на то, чтобы доучиваться, сдавать выпускные экзамены, поступать в университеты. С большой вероятностью уже через месяц на улицах не будет следов этого движения.

Но то, что лицеисты снова показали себя, то, что новое поколение вышло на улицы, заявило о своем существовании, говорит нам о том, что через год-два будут более массивные и более активные студенческие протесты. Это первое.

Второе. Полиция не позволяет себе с такой же жестокостью подавлять лицейские протесты, как это происходило с «жёлтыми жилетами». Французская пресса, включая левоцентристскую, совершенно несправедливо вталкивала их исключительно в рамки уличного насилия. Любая манифестация «жёлтых жилетов», которая проходила в Париже, сопровождалась репортажами о том, сколько машин было сожжено, сколько тегов оставлено на памятниках в центре и сколько витрин разбито. И очень редко, за исключением формата так называемого большого репортажа, не говорилось вообще о том, что это за люди, что вывело их на улицу, каковы их требования.

С лицеистами ситуация несколько иная, двойственная и для полиции, и для всех участников конфликта. Потому что, с одной стороны, это маленькие дикари, которые что-то постоянно разрушают, куда-то забираются, бегут неконтролируемыми табунами и так далее. С другой стороны, это всё ещё дети. И бить, уродовать, калечить детей — это, конечно же, преступление.

В этом отличие от того, что происходило с жёлтыми жилетами: у них не было позитивного образа. Это были просто смутьяны перед лицом институций. И я наблюдал, как судили «желтых жилетов» при задержаниях на судах-минутках в парижском трибунале. Отношение судей к участникам манифестации мало отличалось от того, что мы называем басманным правосудием, по правде сказать.

- Как всё происходящее сейчас отразится на президентских выборах в следующем году, на твой взгляд?

- Да, это отличный вопрос. Его часто обсуждают во Франции. Именно потому, что это предмет очень плотных дебатов и спекуляций о ближайшем будущем, на него труднее всего отвечать, прибегая к социологической оптике.

Вполне очевидно, что это школа политизации слева для нового поколения, входящего в публичное пространство и в профессиональную жизнь.

Одно из требований, которое выдвигается сегодня, которое написано на самодельных карточках и в петициях лицейского движения — это отказ от алгоритмической системы поступления в университеты, так называемой Parcoursup. В отличие от старой системы, где выпускники сами выбирали заведения, приходили и записывались в университеты, Parcoursup — машина расчета вероятностей и успеваемости — направляет эти потоки в университеты подходящего профиля сама. То есть школьник уже в последнем классе в соответствии со своим аттестатом успеваемости, профилем, в котором учтены его оценки по разным предметам и в гораздо меньшей степени — его собственные пожелания, получает список из пяти-семи заведений, в которых он может оказаться уместен. Переиграть эти предписания оказывается очень трудно.

При этом, если бы происходила полная алгоритмизация образовательной траектории, у будущих студентов, наверное, не было бы нужды вообще что-либо предпринимать — достаточно было бы в списке из нескольких позиций поставить галочку в подходящих окошках. На деле это не так. На деле это предполагает довольно большую бюрократическую работу по самоорганизации со стороны выпускников, сбор документов, попытки списаться с соответствующими заведениями, в которые алгоритм тебя направляет, и получить подтверждение, которое предполагает довольно большой объем человеческих усилий. Получается, что эта алгоритмизация образовательной траектории создаёт дополнительную нагрузку по самоконтролю на всех участников процесса. На школьников, выпускников, будущих студентов, на учебные части заведений, которые должны в каком-то смысле подтвердить результаты этого алгоритмического выбора и обосновать его перед лицом учащихся и так далее. И это прекрасная иллюстрация того, как использование алгоритмов сегодня не освобождает время всех сторон, а напротив, вовлекает их в еще более непонятную, дезориентирующую и обременительную работу по самопредставлению и корректировке ошибок, которые вызваны как алгоритмом, так и стыком между алгоритмом и человеческим документооборотом и так далее.

И то, что сегодня происходит в лицеях среди прочего — это растущая нагрузка ответственности на самих учеников, которая в некоторых случаях приводит даже к самоубийствам. Вы понимаете, что должны быть безупречны, чтобы алгоритм направил вас в лучшие места. Это уже почти не зависит от вас лично, от вашего усилия последнего года, от подготовки к экзаменам — это зависит от того, как вы прожили свою жизнь в лицее два или три предшествующие года.

Это постоянное напряжение, с которым нужно жить в школьные годы, приводит к очень уродливым, искажённым формам погони за успеваемостью, к деградации психологического климата в школах. Ещё года два назад это вызывало локальные протесты, которые лицейская администрация чаще подавляла, чем пыталась каким-то образом кооперироваться, идти навстречу. Но сегодня лицеисты уже выдвигают требование пересмотреть саму систему. То есть оставить людям делать свой человеческий выбор, а не брать на себя ещё и ту нагрузку, которую привносит машина.

Это только одно из требований. Второе, самое понятное — это остановить сокращение финансирования образовательных институтов и вернуть его на более достойный уровень.

Переполненные классы, нехватка компьютеров, неработающие принтеры — это очень характерно для французской образовательной системы. Это вызывает большую нагрузку, в том числе бюрократическую и техническую, когда преподаватели должны брать на себя труд, ранее для них нехарактерный. Мы прекрасно знаем по российскому опыту, что это сказывается на качестве обучения.

С одной стороны, сегодняшний протест реактивен, он откликается на какие-то конкретные точечные изменения в школьной системе. С другой стороны, очевидно, что требования отменить или пересмотреть алгоритмический Parcoursup, требования улучшить или прекратить недофинансирование школ, улучшить материальные условия, восходят к ситуации, которая обсуждалась и даже была предметом протестов уже пять лет назад.

Это протест в рамках условий, которые оставляют все меньше возможности для протеста.

- А есть ли во Франции политические силы, кандидаты на президентских выборах, которые в свою программу включают исполнение этих требований, какие-то системные реформы в образовании?

- Во Франции это редко строится так, как ты сейчас представила, хотя это было бы очень симпатично. Обычно это скорее не ответ на выражение политического мнения, которое звучит здесь и сейчас, а попытка учесть это в программной форме, в более масштабных категориях. Понятно, что левый кандидат, Жан-Люк Меланшон, и его партия «Непокорённая Франция» на протяжении всех лет своего существования настаивают на том, что приоритеты [государства] должны лежать не в сфере военных расходов и банковской сферы, а в образовании, медицинском обеспечении и социальной поддержке — типичные для левых требования.

Насколько реалистична в нынешней системе бюджетного баланса эта программа — вопрос, который остаётся открытым. С одной стороны есть экономисты, в том числе и левых взглядов, которые выступают за введение базового дохода для граждан европейских стран — минимального и достойного денежного содержания, которое не зависит от труда, вложенного в национальную экономику труда. А если гражданин хочет получать больше, он проявляет предпринимаительскую активность, которая ведет его в вершинам экономического успеха. Этому тезису уже лет 10, если не 15, но он остаётся авангардным и « Непокорённая Франция» не пишет его на своих знаменах.

С другой стороны, есть реалполитик: реальность бюджетного процесса и баланса политических сил, в том числе неполитических агентов, таких как крупные корпорации, и государственных органов, которые сегодня все больше выстраивают свою работу по коммерческим шаблонам. Например, требуют от университетов приносить доход или находить деньги на самообеспечение. Система зашла довольно далеко по этому пути — нельзя в одночасье просто перевести необходимые средства из одной бюджетной категории в другую без того, чтобы это не нарушило процесс. Здесь нужны довольно многочисленные экспертные усилия и техническая перенастройка системы. Подозреваю, что во Франции ни у одной из политических сил нет такого инструмента, который бы позволил произвести это за три месяца — или как Явлинский обещал в свое время в СССР, за 500 дней.

К сожалению, сейчас мировая динамика такова — и Франция, как и Россия, является её частью, — что люди имеют все меньше свободного времени на рефлексию, на самодеятельность, на какие-то формы гражданского действия, включая протестные, несмотря на то, что обязательного труда становится все меньше. В базовой математической формуле, где убывает обязательный труд и, соответственно, должен возрастать досуг, что-то нарушено. И я полагаю, что в этом есть не только результат каких-то ошибок или неверной, не очень рациональной настройки существующих институтов, но и вполне твёрдый или осознанный расчёт. Правительства боятся людей, у которых слишком много свободного времени.