«Пресса фактически создавала культ наследника»

По мнению американского историка, в николаевской России происходила так называемая «скрытая трансформация» за счёт повсеместного вмешательства государства и отлаженной работы бюрократического аппарата. Это сделало возможным не только проведение Великих реформ примерно через поколение, но и проявилось в целом ряде ярких исторических событий примерно 1836-1841 годов.

Вот некоторые сюжеты, о которых пишет Пол Верт: гибель Пушкина и «Жизнь за царя» Глинки как первая русская опера, появление разных «губернских ведомостей» и первая русская железная дорога, «Киселёвская» реформа государственных крестьян и неудачный зимний поход российской армии в Хиву… Выбранные темы безусловно важны сами по себе, но к ним почти наудачу можно было бы добавить другие — выход в свет и постановка «Ревизора», двадцатипятилетняя годовщина Отечественной войны 1812 года как первая мемориальная практика в России, наконец, финансовая реформа Егора Канкрина, которого американский историк явно недооценивает. На одном авторском сюжете я бы хотел остановиться подробнее.

История с путешествием по России цесаревича Александра Николаевича, пожалуй, самая интересная в книге. Она связывает воедино поездку — действительно не имевшую прецедента в ближайшем прошлом Российской империи — и рассказ о ней в периодической печати, в тех самых разных «губернских ведомостях». Эти газеты возникали одновременно с путешествием — в том числе и для того, чтобы осветить его подобающим образом:

«Пресса фактически создавала культ наследника. К тому же на первых порах люди узнавали из репортажей, как себя вести, когда великий князь заглянет и в их захолустье».

Кроме того, с этой же темой соотносится и работа Главного управления путей сообщения, также пережившего радикальную трансформацию в том же самом году: в России появилась первая железная дорога.

Итак, поездка, газеты и транспорт — взаимосвязь между ними как будто очевидна и доказывает авторскую концепцию. Однако на деле всё несколько сложнее.

Начну с того, что само событие поездки великого князя, вдруг породившее такие необычные изменения, вполне может быть названо феодальным: по мнению Пола Верта, Александр Николаевич объезжает свои будущие владения, чтобы укрепить царскую власть. И здесь уже есть противоречие, потому что такой жест будет свидетельствовать о слабости, а не о силе власти монарха.

Выставление наследника престола как бы напоказ должно было исключать всякую неуверенность императора в собственном положении даже после восстания декабристов.

Не правда ли, странно, что в год «тихой трансформации» России власть прибегает к типично феодальному сценарию? Так сказать, въезжает в модерн на средневековой кобыле?

Возможно, немного точнее представлять это в контексте феодальных отношений. Цесаревич Александр Николаевич, как практически феодальный властитель, объезжает свои владения и осуществляет при этом классические феодальные же ритуалы: принимает знаки почтения, раздает милостыню — и разве что не исцеляет больных золотухой, как настоящий «король-чудотворец». Главное же — обозревает свои будущие владения, символически подчиняет себе пространство. (И вновь — той же цели способствовали медиа, «Губернские ведомости», и транспорт — железные дороги).

Справедливости ради надо отметить, что такой тип путешествий был характерен для Нового времени: к примеру, с видимым удовольствием объезжал свои владения Франциск I Валуа в XVI веке. Но эта традиция совершенно не характерна для русских царей, привыкших оставаться в Москве. Их ритуальные путешествия — прежде всего паломничества, «богомолья». Не слишком сильно изменилось положение дел и в императорскую эпоху. Будущий Александр Освободитель оказался в итоге рекордсменом по длине и длительности монархической поездки.

В его путешествии есть ещё один скрытый смысл, который, кажется, упускает из виду американский историк. Когда цесаревич станет царем, у него уже не будет времени на такой вояж. То есть совершить его он может только раз. И здесь царский выезд кажется скорее инициацией, чем попыткой укрепить положение династии.

У такого путешествия есть и прямо противоположный смысл, который можно назвать своего рода проверкой верноподданнических чувства народа. В том случае она прошла успешно. И более того, как справедливо замечает Пол Верт, случилось важное замещение: любовь и восхищение, которые вызывал цесаревич, должны были на время отложить вопрос о скорейшем осуществлении реформ:

«Эти чувства — особенно ≪восторга≫ и ≪умиления≫ — стали главными риторическими ресурсами царского режима, желающего направить народную любовь на институт монархии, а не на необходимость преобразований».

То есть мы вновь имеем дело с гораздо более глубокой феодальной традицией, возрождающейся при этом в последний раз.

Речь идёт о сломе привычных сценариев власти. Путешествие может затянуться, пойти не совсем по плану (или даже совсем не по плану), знаки искренней в своей слепоте народной любви граничат с опасностью для жизни наследника престола… То, как поведёт себя великий князь в подобной ситуации, показывало глубинную, можно сказать, антропологическую природу его власти. Не случайно такое впечатление на Пушкина произвёл Николай своим, как казалось поэту, рыцарственным поведением на Сенной площади во время холерного бунта.

Пол Верт прав: Россия вспоминает о странном сценарии власти через путешествие — в общем-то последний раз в своей истории. Как будто старый — западный! — ритуал перекодировался под новые задачи и цели, под модернизацию по западному же типу. Не случайно другой герой книги, Пётр Яковлевич Чаадаев, странным образом «ошибается»: он пишет, чтобы утвердить консервативную мысль, а вместо этого его тексты порождают поиск «национального пути» и по сути вторую фазу модерного национального строя (правда, об этом уже писал выдающийся российский историк идей Михаил Велижев).

Самое удивительное, что русские люди 1837 года оказались не готовыми почувствовать эту самую современность.

Популярный, хотя ещё и нуждающийся в уточнении термин «модерность» словно создан для этой эпохи: у людей в России нет ощущения, что они живут в «современности» (собственно, относительно этой точки и возникают столь любимые разговоры об «отсталости» от момента времени) — нечто «старое» ушло, «новое» так и не наступило. Безусловные достижения в культуре, основанные, как показывает автор, в том числе на национальных исторических мифах, шли рука об руку с нарастающей технической отсталостью и маячившей на горизонте международной изоляцией, из-за которой, среди прочего, и стала возможной катастрофическая Крымская война.

Понятие современности подразумевает не только «модерность», но ещё и ощущение себя современником чего-то другого, каких-то важных событий. В названии своего журнала Пушкин опередил своё время (и жаль, что автор не пишет об этом). Граждане Российской империи 1837 года не считали себя современниками чего-то важного. И это чувство времени сыграло свою роль в неприятии и непринятии николаевского царствования — самого критикуемого изнутри на тот момент.