Сатанизм выдуманный и настоящий. Почему Путин больше похож на Мадонну, чем на Рейгана

В информационную эру человек часто узнает о серьёзных и «взрослых» вещах в том возрасте, когда ни о каких навыках критического мышления ещё и речи идти не может. Это предоставляет не слишком совестливым политикам возможность сызмальства вербовать хунвейбинов и пимпфов нового поколения, а антропологам — хорошую возможность исследовать последствия влияния пропаганды и манипуляций на незамутнённое детское сознание.

Я точно помню, что впервые услышал о сатанизме в конце 2000-х, когда только-только пошёл в школу — и помню, что это слово и его производные наводили на меня невыразимый ужас. Что вполне закономерно: российское общество в те годы было окутано моральной паникой из-за нескольких громких инцидентов, преподносившихся СМИ и властями с поразительной тенденциозностью. Здесь уместно вспомнить историю 2008-го года о ярославских подростках, ритуально убивших четырех сверстников, гибель и последующее съедение школьницы Карины Будучьян в 2009-м, а также мифологию вокруг Ховринской заброшенной больницы (ХЗБ), в свое время будоражившую Москву.

Характерно, что хоть сколько-то осязаемый «сатанинский след» просматривался только в первом кейсе — и то с поправкой на, скажем, персональную специфику преступников, среди которых был человек с диагностированной шизофренией и наркоман по прозвищу «Гитлер». Во втором же случае убийцами были гот и эмо (также не вполне вменяемые). И ни одного подтверждения того, что в ХЗБ действительно орудовала сатанинская ячейка под названием Nimostor, якобы совершавшая жертвоприношения в подвале недостроя, так и не появилось.

«Доказательств не было, но обвинения в сатанинском ритуальном насилии не исчезали… Когда люди эмоционально вовлекаются в проблему, здравый смысл и разум отходят на второй план. Люди верят в то, во что хотят верить и в вере во что они нуждаются», — комментировал бывший агент ФБР Кен Лэннинг. Не постсоветскую истерию, разумеется, но её западную предшественницу — «сатанинскую панику», охватившую США в 1980-е годы. Очень, надо отметить, любопытную в американском контексте.

Период президентства Рональда Рейгана можно охарактеризовать как своего рода отпор прогрессивно-контркультурной волне, в 1960-х захлестнувшей западный мир и очаровавшей его сексуальной и религиозной свободой, пацифизмом, психонавтикой, идеями о равенстве и противостоянии капитализму.

Рейгану и его сторонникам вышеперечисленное было не очень симпатично, и это объясняет многие социальные тенденции той эпохи. Например, игнорирование эпидемии СПИДа («чумы геев») президентской администрацией, кампанию Just Say No, которая от первоначального антинаркотического посыла быстро эволюционировала до «скажи нет» прочим ценностям 1968-го и инструмента преследования чернокожих, или же ту самую сатанинскую панику. Которая была не столько сатанинской, сколько антипрогрессивистской.

Репортаж 1985-го года популярнейшей передачи 20/20 на телеканале ABC начинается с фотографий замученных животных, которые «определённо были использованы в каком-то странном ритуале, хотя официального объяснения этому нет». Вскоре ведущий переносит зрителей в торговую галерею, где его интересуют книжный и музыкальный магазины, а также салон видеопроката. Все они вовлечены в пиар сатанизма и дискредитацию христианских ценностей — потому что подростки могут купить в них «Сатанинскую библию» Антона Лавея, арендовать кассету с «Ребенком Розмари», «Оменом» или «Экзорцистом», а также взять пару пластинок Оззи Осборна или Iron Maiden.

Не нужно быть медиатехнологом, чтобы понять, насколько манипулятивна и попросту абсурдна попытка связать тысячи кейсов сатанинского насилия (к слову, как писал The New York Times в 1994-м, из 12 тыс. подобных «ритуальных» обвинений не было подтверждено ни одного) с прослушиванием хэви-метала. Как верно указал агент Лэннинг, эмоции блокируют дальнейший рациональный анализ ситуации — и неискушённый зритель, шокированный слайд-шоу из обугленных трупов собак вперемешку с сигилами Бафомета, охотно «купит» тезис об ответственности за это поп-культуры. Как и в целом упрощённую картину мира, что во всплеске насилия следует винить конкретную деструктивную идеологию — сатанизм. Вопрос в том, зачем консервативным и религиозно-правым силам в США понадобилось «продавать» именно такую фикцию.

И здесь я вновь вернусь в свое детство и вспомню, когда сатанизм перестал меня пугать. Собственно, случилось это в момент включения в мое воспитание западной поп-культуры — в 11-летнем возрасте я впервые услышал шведскую группу Ghost, которая совмещает карикатурно-сатанинский имидж и тексты про Вельзевула и Люцифера с вполне благозвучным, почти популярным звучанием (относительно недавно их песня Mary On A Cross стала вирусной в TikTok и Instagram). Немногим позже я наткнулся на мультсериал «Южный Парк», где Сатана изображен неуклюжим любовником Саддама Хуссейна, и «дедемонизация» сатанизма в отдельно взятом детском сознании на этом завершилась. Не может пугать то, что смешно или эстетически притягательно.

Собственно, Оззи, тоже заигрывавший с оккультной эстетикой в развлекательных целях, был схожим «дедемонизатором» для поколения 1980-х. Как и, например, Мадонна, от посещения «сатанинских» концертов которой христианскую общину призывал воздержаться сам Папа римский Иоанн Павел II, для поколения 1990-х. В этом очень важное свойство современной поп-культуры — она не столько пропагандирует какие-либо ценности, сколько подчеркивает зыбкость и несерьёзность уже устоявшихся, забавляясь с ними как с простыми эстетическими атрибутами. Что Мадонна иллюстративно делает в клипе на песню Like a Prayer.

Нет никакой религии, никакого ислама, иудаизма или христианства, Иисуса Христа или Сатаны — есть лишь набор образов и мифов, связанных с этими понятиями, из которых homo neoliberalus может собрать постмодернистскую мозаику для определения собственной идентичности.

Ей больше не требуется ассоциация с какими-то крупными институциональными движениями или авраамическими религиями — в эпоху индивидуализма человек не обязан стеснять себя этими «устаревшими» канонами, а волен самостоятельно конструировать новые (из чего и зародился New Age). Этот распад социального — главное достижение феномена, который Марк Фишер назвал «капиталистическим реализмом», а Мишель Уэльбек с ненавистью критиковал в романе «Элементарные частицы».

Главная проблема такого положения дел в том, что из атомизированных элементарных частиц не собрать традиционалистское общество. Еще Огюст Конт при всем его скептическом взгляде на религию отмечал, что важнейшая ее функция заключается в приведении людей к состоянию полного единения — в котором общество куда более субъектно при возникновении внешних или внутренних угроз, чем в состоянии распада на тысячи изолированных ячеек. Индивидуализм также не очень способствует распространению семейных ценностей и деторождению, что в консервативной оптике означает создание идеального фундамента для национального вырождения и «великого замещения».

Если отвлечься от истерики вокруг ритуальных убийств и экстравагантной символики, нетрудно заметить, что современный сатанизм — то есть сатанизм Антона Лавея — это не что иное, как культ радикального индивидуализма.

В уже упомянутой «Сатанинской библии» под жуткой обложкой с пентаграммой содержится почти что вольный краткий пересказ «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд: последователям Церкви Сатаны предписывается не обижать детей и животных, не лезть в чужие дела и не досаждать никому своим мнением, грехами называются узость взглядов и конформизм, а в заповедях жизненная сила превозносится над духовными мечтаниями. Иначе говоря, сатанизм Лавея противопоставляет себя христианству не столько в рамках оппозиции зла и добра, сколько в качестве призыва к вседозволенности и наслаждению жизнью для себя «здесь и сейчас» в противовес христианскому морализаторству и самопожертвованию. Сатанизм Лавея — это религиозное выражение неолиберализма.

В книге «Культура времён Апокалипсиса» Адам Парфрей опубликовал несколько десятков писем, отправленных в Церковь Сатаны её американскими сторонниками в 1982-м году. И речь в этих текстах идёт вовсе не о планировании кровавых ритуалов — отправители описывали свои мечты о шубах, пентхаусе, модельной карьере и богатом муже, жаловались на непонимающее окружение и признавались в желании курить гашиш 24 часа в сутки. Последователи Лавея, собственно, даже не придают особого внимания Сатане как божественной фигуре — для них он символ отрицания образа Христа и «любви ко всему земному», но не персонализированный объект поклонения.

И на этой ступени анализа становится понятно, почему сторонники Рейгана так стремились, как ни парадоксально это прозвучит, демонизировать сатанизм и его «эстетических агентов» вроде Осборна. Просто сатанизм per se с самого начала не был конечной целью искусственного общественного порицания — это красочная, символически-заряженная прокси-мишень, эмоциональные выстрелы по которой предназначались для нигилистического индивидуализма. В случае того же Оззи он выражался не только в демонстративно стилистически-пренебрежительном отношении к христианству, но и, например, антивоенной песне War Pigs из дискографии Black Sabbath. Однако атаковать пацифизм в демократическом обществе, очевидно, куда менее удобно, чем сатанизм.

Остаётся вопрос, в чем, собственно, была конечная цель антисатанинской паники в России конца 2000-х и крайне неожиданного запрета Верховным судом РФ несуществующего «Международного движения сатанистов» на прошлой неделе. На мой взгляд, в первом случае нагнетание тревоги вокруг инцидентов с участием неформальных молодых людей (которые, характерно, властями на «подвиды» не делились — эмо, сатанисты и готы разделяли ответственность за одни и те же грехи) требовалось для подготовки общественного мнения к волне «молодежных репрессий». В 2008 году депутаты Госдумы разработали «Концепцию государственной политики в области духовно-нравственного воспитания детей в РФ и защиты их нравственности», в которой, в частности, объясняли необходимость введения комендантского часа для подростков и приравнивали готов и эмо к скинхедам и нацболам по степени общественной опасности.

Тогда же в регионах появились законопроекты о запрете ношения пирсинга и розово-черной одежды, а молодёжные медиа вроде телеканала 2х2 пытались запретить христианские активисты (кстати, из-за сериала «Южный Парк»). И в России конца 2000-х у этого действительно был некий авторитарный смысл — Кремль хотел видеть в молодежи не бесполезные элементарные частицы, разбросанные по десяткам субкультур, а консолидированную силу, которую он бы мог использовать в своих интересах через движения вроде «Наших» или «Молодой Гвардии Единой России». В проморолике лагеря «Селигер» 2007-го года лидер «Наших» Василий Якеменко напрямую говорит о том, что одна из целей движения — кооптировать в него молодых людей, которые «являются добычей для экстремистских и радикальных организаций».

Вот только у Кремля давно не осталось причин для беспокойства по этому поводу — никаких влиятельных, неподконтрольных властям молодёжных движений в стране уже нет.

Индивидуализм действующему режиму только выгоден как профилактическое средство от массового гражданского неповиновения, «единение» россиян требуется ему лишь в локальных масштабах и обеспечивается силовыми и мобилизационными средствами, а не религией.

А принимать всерьёз доводы Верховного суда или РПЦ о том, что сатанизм представляет угрозу для «традиционных ценностей» (в условиях их отсутствия, о котором я много и подробно писал на разных языках) в 2025-м кажется просто неприличным.

Владимир Путин — это Мадонна, а не Рональд Рейган. Он не озабочен консервативным переустройством культуры и общества, его не волнует состояние христианства, в РФ превращённого в конформистский спектакль, или всепроникающий постмодернистский цинизм. Он, напротив, сам активно им пользуется, и на выжженном поле российской гражданской и политической жизни жонглирует символами из его более живого прошлого, делая вид, что в РФ всё еще хоть сколько-то актуален сатанизм или что в ней в самом деле существуют некие ценности, которым он может угрожать. Завтра новой целью для репрессий станет космополитизм или троцкизм, и мы все будем обсуждать это переключение повестки, словно смену имиджа Мадонны с диско 2000-х на готику 2010-х. Влияние на российскую реальность у этих событий сопоставимое.

На главном фото — кадр из клипа на песню Оззи Осборна «Life Won't Wait». Источник: YouTube / @ozzyosbourne