Сигналы снизу. В российские школы и университеты вернулись доносы

Материал подготовлен совместно с видеопроектом «Ромб»

В российском законодательстве не существует чёткого определения доноса. Но любой гражданин вправе обратиться в органы власти, а те обязаны реагировать. Именно такие обращения всё чаще становятся поводами для административных и уголовных дел, говорит правозащитник Дмитрий Анисимов из «ОВД-Инфо» (Минюст РФ считает эту организацию иноагентом): «Доносы работают как катализатор, который позволяет силовикам обратить внимание на людей и доставлять им неприятности».

Мотивация у доносчиков, по словам Анисимова, бывает разная: гражданская — «защита родины от врагов», — финансовая выгода, желание выбить место или карьерный рост.

Доносы превращаются едва ли не в профессию, где люди ведут мониторинг, собирают скриншоты, «выявляют» нежелательные высказывания.

Особенно активное доносительство, по словам правозащитника, наблюдается в Крыму: там «есть целые группы, которые мониторят соцсети и передают силовикам информацию об антивоенных высказываниях». В итоге регион — один из лидеров по числу административных протоколов за «дискредитацию армии».

К осени 2025 года в Крыму было составлено более 1500 таких протоколов. В 2024 году в России их было уже не менее 10 тысяч. Чаще всего дела по административной статье 20.3.3 возбуждают в Москве, Крыму, Санкт-Петербурге и Краснодарском крае.

Страх и увольнения

По оценке Анисимова, около трети случаев преследований в образовании начинаются именно с доноса. Почти две трети педагогов, по подсчётам специалиста, после этого увольняют. Для учителя это катастрофа: зачастую увольнение с формулировкой «нарушение этических правил» закрывает возможность работать дальше. Иногда директор просто «по дружбе» предупреждает коллег из других школ, что этого человека не стоит брать.

Государство всё более активно работает с молодёжью и следит за её лояльностью через сферу образования. А любая неподконтрольная инициатива педагогов вызывает у власти истерическую реакцию. Преследуют не только за разговоры на уроках — но и за посты в соцсетях, даже за фотографии в купальнике.

Один из примеров преследования — кейс Натальи Таранушенко. Пожилая учительница русского и литературы из Подмосковья показала на классном часу видео о военных преступлениях российских солдат в Украине. Жалобу на это написал отец двух школьниц, сам когда-то учившийся у Таранушенко. Как стало впоследствии известно «Агентству», его поддержал и другой родитель. Против учительницы возбудили уголовное дело, но отпустили под обязательство явки. Ей удалось уехать из России — в возрасте 65 лет. Позже суд заочно приговорил учительницу к семи годам колонии.

Репрессии затрагивают не только школы, но и другие образовательные учреждения.

Преподавательница английского Ольга Лизункова в 2022 году в нижегородском колледже поделилась со студентами критическим взглядом на войну и мобилизацию, убеждая любыми способами избегать участия в «спецоперации». На следующий день Ольгу отстранили от занятий — как оказалось, после доноса двух студенток. Против неё возбудили дело о «дискредитации армии». Она уволилась сама, понимая, что коллектив стал небезопасным.

Уже после увольнения Лизункову оштрафовали на 30 тысяч рублей и попытались завести уголовное дело. Она уехала из России — сначала в Кыргызстан, затем в Аргентину.

Дети под репрессиями

Давление испытывают не только учителя, но и учащиеся. Для администрации карательные меры удобны: проще отчислить или исключить, чем разбираться с активистом.

Один из самых прогремевших случаев такого рода — история Маши Москалёвой. В апреле 2022 года, когда ей было 11, девочка на уроке нарисовала украинскую семью под обстрелом и российский флаг с надписью «Нет войне». Одноклассники показали рисунок учительнице, учительница — директору, директор — силовикам.

В школу пришла полиция. Шестиклассницу несколько раз допрашивали. Против её отца, Алексея Москалёва, возбудили административное дело за «дискредитацию армии» — поводом стал комментарий в интернете. Затем прилетело уголовное дело за повторное нарушение. У Москалёвых прошёл обыск, Машу временно изолировали от отца и поместили в приют. Алексея приговорили к году и 10 месяцам лишения свободы; он пытался сбежать, но был задержан в Белоруссии и возвращён в Россию.

После почти двух лет колонии он вышел на свободу, и семья уехала в нейтральную страну. Сейчас Москалёвы ждут визы в Германию.

В конце того же 2022 года на 19-летнюю студентку Северного федерального университета в Архангельске Олесю Кривцову (внесена в список террористов и экстремистов в РФ) донесли однокурсники с исторического факультета. Четверо молодых людей обсуждали в чате, на кого из студентов можно сфабриковать уголовное дело и как это сделать поубедительнее. Сначала они пытались «развести на уголовку» другого человека, провоцируя его в личных сообщениях. Но затем переключились на Олесю. Поводом стали посты и сторис в Instagram (Meta признана экстремистской в РФ), где девушка критиковала войну и комментировала подрыв Крымского моста, а также репосты и сообщения в беседе «ВКонтакте», где Олеся высказала своё отношение к «оккупации» «так называемых ЛДНР».

Студенты передали скриншоты силовикам. На суде они проходили как свидетели, а не как заявители — типичная схема современных репрессий.

Позже выяснилось, что один из доносчиков — Виктор Баев — фигурировал и в другом политическом деле, снова в роли «случайного свидетеля».

Олеся сумела сбежать из-под домашнего ареста и теперь живёт в Норвегии.

Доносы поражают школу изнутри

В школе на окраине Москвы пятидесятилетняя учительница математики Татьяна Червенко по просьбе родителей вместо «Разговоров о важном» проводила дополнительные уроки математики. Во внеурочное время она дала комментарий независимым медиа о пропаганде в школах и высказалась против войны.

За это на неё обрушились доносы. Первый пришёл летом 2022 года, во внеучебное время. Их автором была некая «Анна Коробкова», обвинявшая учительницу в «прокиевских взглядах».

Сначала директор школы защищал Татьяну, но повторный донос — на этот раз в адрес уполномоченной по правам ребёнка Марии Львовой-Беловой — испугал руководство. Учительнице сделали серию выговоров: за «неправильное проведение» уроков, за интервью СМИ. В итоге Татьяну вынудили уйти.

Серийный доносчик «Анна Коробкова» написала не менее 74 доносов, а по её собственным словам — как минимум 1357. Её называют «главной доносчицей России». Социальный антрополог Александра Архипова (Минюст РФ считает её иноагентом) вычислила, что под этим псевдонимом скрывается Иван Абатуров из Екатеринбурга, выпускник УРФУ и аспирант кафедры философии и культурологии РГППУ, в прошлом — преподаватель одного из уральских колледжей. Писать доносы, по словам самого Абатурова, его научил дед, бывший сотрудник НКВД. «Мост» обратился к Ивану за комментарием, но он отказался общаться.

Татьяна Червенко теперь работает в другой школе и скрывает место работы.

Логика как у Сталина

Историк Международного «Мемориала» (в РФ признан иноагентом и ликвидирован) С., попросивший об анонимности, подчёркивает: сравнивать нынешние преследования с масштабом сталинского террора бессмысленно. В 1930-40-е годы через репрессивную систему проходили миллионы. Сегодня, по оценкам эксперта, — сотни и тысячи. Но важно другое: современная логика преследований начинает всё больше напоминать логику 1930-х, поэтому тема сравнения неминуема.

По словам С., сталинский террор носил системный характер. Он просто технически не мог опираться на инициативу снизу, то есть на доносы — это была государственная машина, которая строилась на установках сверху, на планах, кампаниях, разнарядках и отчётности.

Сегодня репрессии массово не повторяют сталинских, но механизмы давления выглядят всё более схожими. Следствие перестаёт иметь значение, важен сам факт преследования; растёт количество свидетельств о пытках.

Историк уточняет: то, что сталинский террор «держался» на доносах распространённый миф. «Сами по себе доносы не столь важны. Террор — системная вещь», — поясняет С. Советские органы могли использовать доносы как источники информации, но не могли отдать инициативу гражданам — это было бы слишком хаотично.

И хотя современные российские власти тоже не зависят от доносов, они используют их как удобный инструмент:

• чтобы легитимизировать преследования как «общественный запрос»;
  
  
• чтобы усиливать страх «снизу»;
  
  
• чтобы поддерживать ощущение, что государство «видит всё»;
  
  
• чтобы получать поводы для дел, которые войдут в статистику «раскрытых».

По словам С., советские доносы часто рождались из желания показать лояльность или воспользоваться ситуацией — забрать квартиру, получить место, убрать конкурента.

Сегодняшние мотивы похожи. Среди них — желание продемонстрировать патриотизм; личная ненависть; карьерные интересы; стремление «перестраховаться». Инициатива граждан встроена в систему: власть не только реагирует на доносы, но и стимулирует их как социальную практику.

Жалоба превращается в инструмент власти

Антрополог Илья Утехин (бывший профессор ЕУ СПБ) говорит, что сегодня слово «донос» заменено нейтральными терминами вроде «обращение» или «сигнал», но его суть не изменилась. Авторы таких писем убеждены, что они занимаются полезным делом — защищают государство и порядок.

В разных эпохах доносы служили разным целям: в Риме — укреплению власти; во Франции периода революции — борьбе с «контрреволюцией»; в СССР — подтверждению лояльности государству; в современной России — поддержанию мифа, что общество едино в патриотическом чувстве. Сегодня донос становится формой гражданской активности, только вывернутой наизнанку.

Когда государство ужесточает репрессии, число доносов всегда растёт. В обществе сакрализуются темы, на которые нельзя «покушаться», — сегодня это прежде всего «спецоперация», армия, «духовные скрепы», «патриотическое воспитание». Государство требует от граждан бдительности и сигналов о «нелояльных».

Утехин подчёркивает: во многих случаях органы сами инспирируют жалобы — чтобы создать иллюзию, что «это общество требует наказаний», а не государство. А если государство поощряет доносы, всегда появятся те, кто готов занять эту нишу.

И власть не может игнорировать таких людей: попытка не реагировать приводит к новым жалобам — уже о «преступном бездействии» органов.

Каждый случай доноса — это разрыв доверия внутри самого важного пространства социализации: школы, университета, профессионального коллектива.

Логика доносов передаётся через поколения. Это показывает история учительницы математики Татьяны Червенко: её бабушка, дочь священника, пережила донос подруги после революции — потеряла работу, стала замкнутой, всю жизнь боялась открыто говорить. Спустя десятилетия внучка сталкивается с тем же уже в современной России.

Практика доносов — не случайность, а долговременный культурный паттерн, который возвращается, если государство создаёт для него условия. Когда власть сакрализует определённую тему, любое её «оскорбление» превращается в повод для жалобы. И люди начинают писать доносы искренне, считая это гражданским долгом.

Американская учёная-историк Шейла Фицпатрик, которая изучала советские письма в газеты, указывает, что люди писали стихи, рисовали картинки — и заодно на кого-то верноподданически жаловались.

В эпоху активного доносительства всегда появляются контрдоносы. Утехин приводит пример из 1964 года. Там жители коммуналки заранее пишут в дирекцию универмага письмо о том, что их соседка — «кляузница». Предупреждают: если от неё поступит донос, он лживый. Люди начинают защищаться теми же методами — заранее.

«Доносы и страх их разрушают горизонтальные связи. Это мина, заложенная под будущее России», константирует антрополог Илья Утехин. Причем работает эта мина и против государства: «Власти, опираясь на доносы, перестают видеть реальность. Они видят только отражение собственных фантазмов».

Если единственная связь с гражданами — материальные блага сверху и доносы снизу, государство начинает существовать в собственной картине мира. Это делает систему всё более неадекватной и увеличивает риск резких и опасных решений.

«Это как ехать по скользкой дороге и не чувствовать сцепление: есть риск, что однажды снесёт», — подытоживает учёный.

Чтобы противостоять репрессивной машине, правозащитники «ОВД-инфо» запустили проект «По собственному желанию». Эта инициатива по оказанию бесплатной юридической помощи тем, кого уволили или исключили за политические взгляды. Дмитрий Анисимов подчёркивает: «Важно не игнорировать такие случаи — так устроено сопротивление политическим репрессиям. Надо добиваться восстановления на работе и компенсаций, даже если человек уже не хочет возвращаться».