Синие воротнички практичнее белых? Почему в российских вузах снижается число абитуриентов

Сокращение числа студентов, которое с тревогой отмечает экономист Николай Кульбака — важный, но далеко не единственный симптом болезни российской системы высшего образования. Болезни, которая началась не сегодня и даже не вчера.

Университетские аудитории однажды уже катастрофически пустели. В 2017 году на первые курсы российских вузов было принято всего 920 тысяч студентов; из них 505 тысяч — на бюджетные места, 415 тысяч — на платные. Но если эти цифры объясняются «демографической ямой» конца прошлого века — в вузы поступали дети, родившиеся в «лихие девяностые», то прошлогодний невероятный по масштабам спад количества абитуриентов вряд ли связан с демографическими факторами.

«По предварительным данным, в вузы зачислено 904 тысяч выпускников школ и колледжей, в том числе на бюджетные места — более 440 тысяч человек, на условиях платного приема — 464 тысяч», — отчитался в сентябре 2025 года глава Минобрнауки Валерий Фальков на совещании президента России с членами правительства. Для сравнения: по данным правительства России, в 2024 году первокурсниками стали 1 млн 298 тысяч человек — примерно на треть больше.

Можно объяснить прошлогоднее драматическое снижение количества первокурсников целенаправленной государственной политикой, когда «нужны лояльные, а не умные». Ведь трудно не согласиться с Бродским, который говорил: «Для человека, начитавшегося Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительнее, чем для человека, Диккенса не читавшего».

Однако причины кризиса значительно серьёзнее.

***

В конце 90-х годов, поработав школьным психологом, я пришёл на кафедру социологии и психологии управления одного из провинциальных вузов системы Российской академии государственной службы, которая теперь стала частью РАНХиГС.

Мотивы чиновников, получавших второе высшее образование, были понятны: им нужен диплом, чтобы соответствовать новым квалификационным требованиям. Так бывшие учителя и офицеры становились специалистами по работе со СМИ, политологами и юристами. Наиболее амбициозные или обладающие необходимыми связями персонажи не разменивались по мелочам и защищали кандидатские диссертации. «По долгу службы я читаю все работы, — сказал мне тогда ученый секретарь диссертационного совета в Москве. — Девяносто процентов из них можно спокойно отправлять в мусорную корзину». Однако система работала без сбоев: дипломы все желающие получали, а диссертации — защищали.

Выпускникам школ и техникумов в «коммерсы» или бандиты теперь идти не хотелось: значительная часть «торгашей», как презрительно называли бизнесменов, уже успела разориться, а их малиновые пиджаки, ставшие частью фольклора, доедала в шкафах моль. Судьба вторых оказалась ещё печальнее.

Диплом о высшем образовании в России конца 1990-х казался гарантией успешной и многообещающей карьеры.

Сначала так и было. Ректоры заштатных пединститутов тем временем открывали факультет за факультетом, а преподаватели придумывали новые курсы и переписывали методические указания и учебные программы. Конечно, новые специальности требовали преподавателей с нужной квалификацией, но тут на помощь приходила все та же система второго высшего образования. Получить статус университета пединституту было трудно, но возможно: комиссии чиновников из Москвы интересовали только правильно оформленные документы и соответствие требованиям министерства, которые они же и формулировали.

Руководство вузов несложно понять: свежеиспеченные факультеты вроде юридических и экономических привлекали абитуриентов, а их родители были готовы платить за обучение, что в условиях острой нехватки средств позволяло новым университетам держаться на плаву, а преподавателям — продолжать работать.

Вдобавок вузы резко снизили требования к поступающим: согласно рейтингу НИУ ВШЭ, в 2014 году с баллами по математике ниже среднего (от 35,4 до 39,6) на специальности «Авиационная и ракетно-космическая техника», «Технологии легкой промышленности», «Транспортные средства», «Машиностроение», «Технологические машины и оборудование», «Автоматика и управление», «Энергетика и энергетическое машиностроение» приняли абитуриентов в 28 университетах. «В Московском авиационном институте среди первокурсников есть ребята, поступившие с общим средним баллом 34,7, а в питерском Балтийском техническом университете — 36,3», — писал тогда журнал «Огонёк».

Процесс продолжается: в минувшем году средний балл ЕГЭ у платников снизился до минимального уровня за последние семь лет до 61,9, тогда как у бюджетников он составил 69,8 балла.

Все это и привело к тому, что диплом университета перестал быть «социальным лифтом», о чём справедливо пишет Николай Кульбака. «Вышка» — пусть и по-прежнему обязательное, но не единственное условие профессионального успеха. К тому же, сегодня российская экономика в условиях так называемого «отрицательного роста» не в состоянии переварить такое количество молодых людей с дипломами, вдобавок ещё и не гарантирующих наличие у них реальных знаний и навыков.

Похоже, школьники и их родители уже это поняли.

Вместо того, чтобы потратить много лет на учебу и водителей такси, курьеров, продавцов или охранников с высшим образованием, молодые люди после школы становятся «синими воротничками».

По данным пресс-службы Минпросвещения России, в 2025 году в колледжи и техникумы поступили 1,3 млн человек — это 63% девятиклассников. Сейчас в СПО учится 3,9 млн студентов. «На эти рекордные цифры мы вышли впервые за пятьдесят лет, — заявили в министерстве. — Только в 1970-х годах в техникумах и училищах было 4 млн ребят».

***

Хорошо это или плохо? На мой взгляд, хорошо.

Во-первых, напомню: в советские времена конкурс в какой-нибудь учетно-кредитный техникум или медицинское училище был не сильно ниже, чем на некоторые факультеты пединститутов; в результате туда поступали вовсе не троечники.

Во-вторых, чтобы работать бухгалтером небольшой фирмы или операционистом в банке, знать о том, как устроен фондовый рынок, вовсе не нужно.

И в-третьих, учеба в колледже даст время по-настоящему серьёзно задуматься: стоит ли продолжать учиться (а этой возможности никто не отменяет) — или полученных знаний уже достаточно? А позиция фармацевта в аптеке или рабочая специальность на предприятии — вполне достойный и прагматичный выбор.

Правда, даже если предположить, что нынешняя ориентация абитуриентов на получение среднего профессионального образования поможет повысить качество высшего, это не решит самой важной проблемы.

В ситуации, когда Россия тратит на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР) не больше 1% ВВП, значительно уступая мировым лидерам — Израилю (6,02%), Южной Корее (5,21%), США (3,59%) и Китаю (2,8%) — хорошим специалистам с любым уровнем образования реализовать себя скоро будет просто негде. Чтобы исправить положение, по словам советника президента России Антона Кобякова, стране сейчас нужен «качественный рывок на этом направлении: 10-кратный, 20-кратный».

Само по себе уменьшение количества людей с дипломами о высшем образовании не превратит Россию в Каркозу из рассказа Амброза Бирса — безнадежное покинутое всеми место без каких бы то ни было перспектив.

А вот стремление достичь совсем уже непонятных целей любой ценой в ущерб развитию (неважно, виной ли тому банальная нехватка денег или что-то ещё) — вполне может.