Тихие голоса в эпоху громких заявлений. Что смотреть на Венецианской биеннале помимо политических скандалов

Самые громкие протесты были в этому году в первый день Биеннале — 6 мая, когда феминистские арт-группировки Pussy Riot и Femen устроили 20-минутную манифестацию против открытия российского павильона. Куратор украинского павильона Ксения Малых в протестах не участвовала. И на вопрос, почему, отвечала: «У нас другая стратегия. Мы здесь, чтобы свидетельствовать. Наше присутствие — ответ».

В украинскую экспозицию входит инсталляция «Гарантии безопасности» — скульптура оленя, подвешенная на кране в нескольких метрах от российского павильона. Художники Жанна Кадырова и Денис Рубан отлили его в 2019 году в Покровске (Донецкая область), используя постамент, на котором прежде стоял советский самолёт-истребитель. Олень имитирует хрупкую форму бумажного оригами, но «сложен» из бетона, намекая на подписанный в 1994 году Будапештский меморандум между Украиной, Великобританией, США и Россией. По нему Украина добровольно отказалась от ядерного арсенала в обмен на гарантии безопасности, которые на поверку оказались бумажными.

В 2024-м, когда фронт вплотную приблизился к городу, оленя эвакуировали под артиллерийским огнём — он не был рассчитан на перевозку и потребовал специального инженерного решения. До Венеции скульптура проехала на кране через Варшаву, Берлин, Брюссель и Париж — тем же маршрутом, что и миллионы украинских беженцев. Видеодокументация этого путешествия представлена в павильоне Украины в Арсенале.

***

Больше протестов в дни открытия, нежели павильон России, вызвал только израильский. Но зайдя внутрь, понимаешь, что художник Белу-Симон Фэйнару существует в совершенно другом времени и пространстве, чем громогласные активисты. Он привёз в Венецию свою работу 2015 года, вдохновлённую поэзией Пауля Целана — еврея, пережившего Холокост и писавшего при этом на немецком, языке убийц его народа. Его «Фуга смерти» начинается строкой «Чёрное молоко рассвета мы пьём его вечером» — образ, где жизнь и смерть неотделимы. Фэйнару переводит этот образ в воду: израильская ирригационная система для автополива роняет капли в чёрный бассейн — безмолвный рисунок на поверхности воды, как непрекращающиеся слёзы, оплакивающие умерших.

На фоне организованных акций интереснее выглядели одиночные высказывания. Некоторые — более «тихие» и беззвучные, как например, акция украинской художницы Дарьи Кольцовой: она в течение нескольких недель развешивала украинскую военную форму «сушиться» на бельевых верёвках в окнах разных квартир по всему городу — не заметить её было невозможно. Другие — более смелые, как послание экс-российской художницы Ирины Ревиной-Хофманн, которая открыто разложила перед павильоном России баннер-указатель «До войны 926 км» и позировала для прессы в модном костюме с надписью No Putin — No war на спине и перечеркнутым символическим портретом Путина с короной на голове на гламурной сумке «Биркин» от Hermes.

Особняком стоит Arto-Calypsa, соло-выставка чешского художника Давида Черны, которая на фоне других заявлений звучит как удар кулаком по столу. В его иммерсивном пространстве в Канареджо (это в северной части Венеции) монументальные револьверы под потолком направлены дулами друг на друга, под ними — игровой стол, залитый кровью, по которому нон-стоп снуют игрушечные танки. На экране в глубине зала на зрителя надвигается авианосец — венец инженерной и военной мысли, созданный для самоуничтожения человечества. И две шокирующие своей правдоподобностью фигуры: одна, по центру, похожая на Трампа, совершает судорожные движения пальцем на электрическом стуле; другая — напротив, напоминающая Путина, с тем же конвульсивным движением скорчилась на полу в стеклянных осколках. На стенах — стилизованные портреты Оппенгеймера и да Винчи.

Черны давно задаётся неудобным вопросом: где коренится насилие — в природе человека или в его гениальном разуме?

Путь от вдохновения да Винчи до авианосца оказывается пугающе коротким.

***

Биеннале — не для праздно интересующихся: чтобы только пройти основные площадки в садах Джардини и Арсенале, нужно не меньше двух дней. В выставке участвует 100 (!) национальных павильонов, и треть из них разбросана по городу. Не говоря уже о том, чтобы прочесть экспликации, вникнуть в месседжи, разобраться в этом многоголосии и почувствовать настоящее — то, что отзывается и остаётся в сердце и памяти. А если еще и пропустить увиденный поток боли и проживания травмы через себя? Относиться к биеннале как к развлечению вряд ли получится: это — настоящий труд, но есть подсказка. Можно смотреть на искусство в ракурсе главной идеи биеннале, оценивать, кто как раскрыл тему, заданную куратором и, к примеру, условно поделить павильоны на «тихие» и «громкие», чтобы потом определить лучших именно для себя.

В этом году главную международную выставку современного искусства впервые в её истории возглавила африканская женщина — Койо Куо, камерунка, выросшая в Цюрихе, основательница Raw Material Company в Дакаре. Она скрыла факт своей болезни и умерла от рака в возрасте 57 лет, так и не увидев открытия, но успев передать команде из пяти кураторов свои наработки и главную идею.

Куо впервые дала слово тем, кого арт-мир предпочитал не замечать: художникам из Африки, Латинской Америки и Азии, потомкам рабов и колонизированных народов, эмигрантам без прошлого, беженцам без имени — всем, кто оказался на обочине истории. Они говорят на языке ритуала и ремесла: плетут корзины и ткут полотна, лепят из глины идолов и вырезают из дерева богов, которых увозят с собой по миру, как собственную идентичность. Они шепчут о травме и утрате, о поиске корней там, где корней уже не найти. Это нестройный хор тех, кто молчал слишком долго, и наконец получил сцену.

Вкрадчивых голосов на выставке достаточно, минорная тональность звучит в павильоне Аргентины, где вы прочувствуете телом (вернее, стопами) «живописный» материал — художник Матиас Дювиль выложил на полу павильона картину из соли, а рисунок на ней вывел угольной пылью (соль как основа, след древних океанов и медлительность геологического времени, а уголь — органическая материя, превращённая в энергию).

В этом же ряду Канада — павильон Аббаса Акхавана Entre chien et loup («между собакой и волком» — французское название сумерек, когда силуэты неразличимы и всё двусмысленно). Стеклянный павильон превращён в теплицу с влажностью и температурой амазонских джунглей: в центре — гигантские кувшинки рода Виктория, родом из Южной Америки, но ставшие в викторианскую эпоху символом британской короны и сенсацией Всемирной выставки 1851 года в Лондоне. Художник видит в этом параллель: «Теплица и художественная галерея — не такие уж разные вещи. Обе — пространства с контролируемой температурой, где хранят ценные живые объекты. Обе — идеологические пространства благоговения, сакральности, созерцания».

Индия создала в Венеции островок истинного рукотворного дзена: пять художников работают с глиной, бамбуком, нитью, папье-маше — так, как это делали до них поколениями, с мастерством и изяществом, совсем не свойственным современным техникам в искусстве. Тема павильона — дом как идея, а не как адрес; в тёмном зале оживают парящие в воздухе тропические цветы и манит дом-гнездо из бамбука. Но главное внимание приковывает центральная работа — призрак дома из кружева. Сумакши Сингх выросла в разных городах Индии, но любимым домом был бабушкин особняк в Дели, где женщины семьи вместе вышивали в саду. После смерти дедушки с бабушкой дом снесли — земля в Дели стала слишком дорогой, чтобы держать там особняк с садом, и Сингх воссоздала его в натуральную величину из нитей — прозрачный, почти невесомый, но абсолютно живой. Дом, который нельзя восстановить полностью, потому что он никогда не был по-настоящему постоянным. Стены из воздуха, комнаты из памяти — и тебе уже не хочется выходить из этого ожившего кружевного сна о детстве.

Хотя, пожалуй, самое идеальное попадание в идею In minor keys случилось у павильона Ватикана.

Ватикан появился на биеннале относительно недавно (в 2013 году), когда Папа Бенедикт XVI решил восстановить живую связь церкви с современным искусством, но каждое его послание попадает во все «хит-парады» культурных СМИ. Чтобы поддерживать диалог на равных с подготовленной аудиторией биеннале, ищущей смыслы, к работе над ним привлекается обычно тяжёлая артиллерия цеха — лучшие мировые кураторы и художники, и этот год — не исключение. «Ухо — это глаз души»: звуковая инсталляция в монастырском саду 17 века. Кураторы Ханс Ульрих Обрист и Бен Виккерс собрали 24 художника — Брайана Ино, FKA Twigs, Пэтти Смит, Джима Джармуша — вокруг фигуры средневековой аббатисы и композитора Хильдегарды Бингенской, которая считала, что звук — это форма знания. А они в свою очередь создали бесконечную музыкальную композицию из 24 фрагментов, перетекающих один в другой по мере того, как вы в наушниках прогуливаетесь по саду босоногих кармелитов. В нём легко можно зависнуть на час — и выйти другим человеком, как после молитвы.

***

И всё же «громких» и триггерных высказываний на выставке заметно больше. Павильон Бельгии оглушит вас в буквальном смысле — в нём проходят звуковые перформансы: музыканты и танцоры карабкаются по деревянным конструкциям, колотят в барабаны, разбивают керамические плитки со словами на разных языках. Название It never SSST — «оно никогда не замолкает» — это не призыв к тишине, а диагноз: художница помещает тебя внутрь современной жизни, в которой голова затоплена вопросами, шумом и катастрофами, и единственный способ быть услышанным — кричать громче всех.

В соседнем здании павильон Нидерландов, куда раз в час пускают сотню зрителей, а потом закрывают двери и медленно в течение 20 минут задраивают стальными ставнями окна и все отверстия, через которые в зал может проникнуть свет, а в это время перформер из команды Дриса Верховена оглушает вас утробными воплями прописных истин в духе Enjoy life и Love yourself, погружая в полную темноту и заставляя задуматься о том, чем на самом деле является современная Европа: некогда светлый, открытый миру дом, который всё плотнее задраивает ставни — и убеждает себя, что всё хорошо. Послание намеренно двусмысленное — и каждый уходит со своим кошмаром.

Впрочем, есть метод, за который современное искусство принято ругать, — вход через обнаженное тело и через табу. Темы, о которых в приличном обществе не принято говорить. На этом Биеннале три павильона доказали, что он работает безотказно: очереди у их дверей говорят сами за себя, несмотря на все публичные «фу».

Люксембург представил La Merde — буквально «Дерьмо»: иммерсивную аудиовизуальную инсталляцию, в центре которой фильм с антропоморфной фигурой экскрементов в главной роли. Вы сидите в видеозале-капсуле, перед вами на экране — обворожительная фекалия, соблазнительно флиртующая с публикой в фильме мяукающим голосом а ля Мэрлин Монро, она настолько искренняя и вкрадчивая, что в какой-то момент вы забываете, что между вами — экран. За провокационным названием и формой — разговор о стыде как социальном механизме: о том, как общество решает, какие тела терпимы, а какие нужно вытеснить из поля видимости.

Дания превратила свой павильон во что-то среднее между элитной клиникой фертильности, порно-сетом и приёмной биотехнологического стартапа. Художница Майя Малу Лисе отталкивается от исследования, согласно которому VR-порнография повышает подвижность сперматозоидов. Она задаёт вопрос, что изображения делают с нашими телами на самом деле — и предлагает испытать этот опыт на себе в павильоне с огромным полукруглым экраном и откровенными видео на грани дозволенного.

Но абсолютным чемпионом по очередям стала Австрия — стоять перед входом в национальный павильон приходится не меньше часа, без вариантов. Раз в час перед входом в павильон обнажённая перформерша Флорентина Хольцингер забирается в купол колокола с выгравированной латинской фразой O tempora o mores — «О времена, о нравы!», подвешивается в нём вниз головой и превращается в живой «язык» колокола, раскачивая его своим телом. В этот момент на неё обращены камеры практически каждого первого телефона на выставке, как, наверно, когда-то на средневековой площади, когда под звон колокола туда стекались зеваки посмотреть на публичную казнь (времена, может и изменились, нравы, как мы видим, не особенно).

Практика Флорентины Хольцингер объединяет перформанс, танец, оперу и театр, находясь на пересечении феминизма, венского акционизма, боди-арта и зрелищной культуры. До биеннале она была хорошо известна в европейском театральном и перформанс-мире, но 2026 год превратил её в международную сенсацию. В её перформанс-театре говорят на радикальном образном языке: через обнажённое тело, экстремальную акробатику и селф-харм, и только женскими голосами: в команде Флорентины служат исключительно женщины-амазонки, которых она именует не иначе как сёстрами.

Сам павильон Австрии, который курирут Хольцингер, представляет собой замкнутую экосистему, питаемую отходами самой аудитории. Посетители могут воспользоваться двумя синими биотуалетами — их содержимое проходит через систему фильтрации и поступает в центральный резервуар, где часами находится в воде обнажённая перформерша в водолазной маске. Она наблюдает за хаосом вокруг — и наблюдает за вами. В «машинном зале» смотрители безуспешно пытаются справиться с бурой жижей, вырывающейся из клапанов и труб: черпают вёдрами, затыкают, чинят — не справляются. Рядом — женщина-змея, кружащаяся вокруг своей оси в нечеловеческих акробатических позах, охраняемая нарезающим вокруг неё круги роботом-псом. В соседнем зале медленно вращается огромный флюгер с подвешенными на нём бронзовыми и «живыми» женскими скульптурами, а напротив по воде кружит джет-ски — памятник туристической экологической катастрофе. Всё вращается по кругу, и всё замкнуто, как безвыходный цикл, который каждый час начинается заново: удар в колокол, акробатика, плавание, стрельба из лука — атлетика, ритуал и катастрофа одновременно.

Всё это — Венеция как затопленный город будущего, перенаселённый туристами парк развлечений, вышедший из-под контроля из-за нашего безразличия и жадности. Хольцингер не читает мораль и не утешает — она безжалостно помещает тебя внутрь системы, частью которой ты и являешься без права на выход — и предлагает почувствовать это телом. Мы все соучастники.

В этот год неслучайных совпадений, когда жюри Биеннале в самом начале смотра ушло в отставку, а система национальных павильонов разваливается от противоречий, символика вышедшей из строя канализации звучит особенно точно.

***

Я провела на биеннале 10 дней — немало для погружения в основную программу и десятки выставок параллельной программы (которые сами по себе — тема для отдельной статьи), и мне понадобилось столько же, чтобы первично переварить увиденное и сформулировать в этот текст (при том, что времени на полноценную рефлексию требуется явно больше). Как человек чувствительный, я не могла не реагировать эмоционально на это поле битвы. И фоном постоянно думала о том, как сложно в шуме громких заявлений услышать тихие голоса и уместны ли они сейчас — в мире, который лихорадит и трещит по швам, реально ли вообще их расслышать на этом фоне? На какие послания мы отреагируем скорее, какие из них нас заденут за живое: брутальный и безжалостный павильон Австрии или медитативный и молитвенный павильон Ватикана? Кто сможет достучаться до большего количества сердец?

Кажется, это главный вопрос, который каждый думающий посетитель должен поставить перед собой в момент посещения главного арт-события мира в этом году. Впервые в истории биеннале ответственность за выбор лучшего национального павильона передана публике — введено зрительское голосование. И это уникальный эксперимент, результаты которого ждём 22 ноября, в последний день работы биеннале.

Авторы фото: Арина Калитина, Ксения Филонович