Почему Европа до сих пор видит Россию глазами маркиза де Кюстина

Выступая в Берлине 23 февраля, канцлер ФРГ Фридрих Мерц привёл цитату из книги французского писателя Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году»: «Россия сегодня самая странная страна для наблюдателя, потому что в ней глубочайшее варварство соседствует с высочайшей цивилизацией». И добавил, что «ни у кого не должно быть сомнений в том, с каким режимом, с каким варварством, исходящим из России, мы имеем дело в эти годы». Однако федеральный канцлер, возможно, слишком однозначно воспринимает один из самых сложных текстов о Российской империи.

«Россия в 1839 году», впервые опубликованная в Париже в 1843-м, как ни одна другая книга повлияла на отношение европейцев ХІХ века к России. Она многократно переиздавалась и быстро стала международным бестселлером. Написать популярную книгу и сделать себе имя составляло главную цель путешествия де Кюстина в Россию — всё остальное было вторично. Ранее он без особого успеха пробовал себя в создании романов, пьес и драм, так что записки путешественника оставались последним жанром, дающим ему шанс на успех. Можно смело сказать, что он вложил в них весь свой недюжинный талант рассказчика, прежде нераскрытый.

Маркиз был верным католиком и имел множество друзей в парижском особняке Ламбер — центре польской эмиграции в Париже. Сводная сестра одного из эмигрантов состояла при российском дворе, и через неё Кюстин получил доступ в петербургский высший свет и даже удостоился аудиенции у царя, что гарантировало внимание к его книге на Западе.

Симпатии Кюстина к полякам с самого начала настроили его против России. В Петербурге и Москве он провел много времени в обществе либеральных аристократов и интеллектуалов, глубоко разочарованных в реакционной политике Николая I. Среди них были и перешедшие в католичество. Здесь можно перебросить мостик к католицизму как политической оппозиции в Российской империи, ведь неслучайно одним из её представителей был Пётр Чаадаев — прототип диссидента Чацкого в «Горе от ума». Как бы то ни было, Кюстин отметил в своих записках феномен либеральной оппозиции Николаю I — это редкое и потому особенно ценное свидетельство среди других.

Можно предположить, что из-за подавления польского восстания 1830-1831 годов (и восстания декабристов за шесть лет до него) большая часть интеллектуальной элиты империи разуверилась в том, что их страна когда-нибудь пойдет по западному конституционному пути.

Их пессимизм, вне всякого сомнения, сыграл свою роль в создании мрачного впечатления, вынесенного Кюстином из современной ему России. Всё, с ней связанное, наполняло француза страхом и презрением: деспотизм царя, раболепие аристократов — по сути, тех же рабов, их претенциозные европейские манеры (тонкий налёт цивилизации, скрывающий от Запада их азиатское варварство), всеобщее притворство и презрение к правде.

Интересно, что Кюстин много апеллировал и к своим личным чувствам в духе литературы сентиментализма: находясь в России, он — выражаясь современным языком — чуть ли не впал в депрессию. И кстати, только упомянутый «налёт» западной цивилизации делает возможным диалог с Россией для путешественника из Европы. При этом сам Кюстин как будто упускает из виду тот факт, что несмотря на все различия этот диалог в принципе возможен — иначе ведь никакого, даже «отрицательного», понимания, России у него бы не случилось. Казалось бы, этот «налёт» мог бы продолжать расти и дальше, но Кюстин чётко ограничивает своё изложение одним годом и в будущее предпочитает не заглядывать.

Подобно многим из тех, кто посещал Россию до него, маркиз был поражен огромными размерами всех государственных зданий. Сам Санкт-Петербург показался ему «памятником пришествия России в мир». В этом размахе ему виделись признаки российских намерений сокрушить и поработить Запад: «В сердце русского народа кипит сильная, необузданная страсть к завоеваниям — одна из тех страстей, что вырастают лишь в душе угнетенных и питаются лишь всенародною бедой. Нация эта, захватническая от природы, алчная от перенесенных лишений, унизительным покорством у себя дома заранее искупает свою мечту о тиранической власти над другими народами; ожидание славы и богатств отвлекает ее от переживаемого ею бесчестья; коленопреклоненный раб грезит о мировом господстве, надеясь смыть с себя позорное клеймо отказа от всякой общественной и личной вольности» (здесь и далее — перевод Сергея Зенкина). Необычный ход мысли: собственное угнетённое положение приводит не к желанию изменений, а к «необузданной страсти к завоеваниям», а «своя» диктатура переносится на другие страны. Но всё-таки у России есть и своя высокая — провиденциальная — миссия. В чём же она?

Кюстин считает, что Россия послана на землю Провидением, дабы «очистить развращенную европейскую цивилизацию через новое нашествие». Она служит предостережением и уроком Западу: Европа может впасть в подобное же варварство, если «своими безрассудствами и беззакониями мы заслужим эту кару».

«Безрассудства и беззакония» — это европейский либерализм и революции. По мнению маркиза, только консервативные тенденции могут удержать Европу от движения по «русскому пути».

В печально известном финале своей книги Кюстин пишет: «Только пожив в этой пустыне, где нет покоя, в этой тюрьме, где не бывает досуга, — начинаешь чувствовать, насколько же свободно живется в других странах, какое бы правление ни было в них принято... «Если сын ваш будет недоволен Францией, последуйте моему совету — скажите ему: «Поезжай в Россию». Такое путешествие пойдет на благо каждому европейцу; повидав своими глазами эту страну, всякий станет доволен жизнью в любом другом месте. Всегда полезно знать, что есть на свете государство, где нет никакого места счастью, — ведь человек, по закону природы своей, не может быть счастлив без свободы».

За несколько лет «Россия в 1839 году» была по меньшей мере шесть раз переиздана во Франции; пиратски скопирована и выпущена несколькими изданиями в Брюсселе; переведена на немецкий, датский и английский языки. Сокращенная версия в виде брошюры была издана еще на нескольких европейских языках. Всего было продано несколько сот тысяч экземпляров, что делает ее самой популярной и влиятельной книгой иностранца о России первой половины XIX века — и настоящим политическим бестселлером. В ней проговариваются все страхи и предрассудки тогдашней Европы в отношении России, что и служило ключом к ее успеху. Но уже довольно скоро книга была оценена иначе — достаточно сказать, что её внимательными читателями были Герцен и Огарёв, Тургенев и Толстой. Сегодня же отношение к ней ещё больше усложнилось.

Политическая логика автора удивляет. Он приходит к выводу, что лучше довольствоваться тем, что имеешь, не стремиться к каким-то важным изменениям — к реформам, тем паче к революции. Да и вообще быть благодарным за то, что твоё собственное государство тебе не репрессирует. Это программа-минимум консерватизма, «консерватизм на минималках».

При этом историки уже давно заметили, что никакой позитивной программы Кюстин не предложил — и кажется, это не было его целью. Всё, чем Франция отличалась от России, было для него со знаком «плюс». Понятно, что многие стороны политической (и не только) жизни в России он преувеличивал, чтобы сделать из неё антипода для Франции. Умолчания при этом важны так же, как и проговорки. К примеру, маркиза совершенно не прельщает имперскость России: возможно, даже испытывая ностальгию по империи Наполеона, он готов пожертвовать величием государства — только чтобы Франция не была похожа на Россию.

Как будто сам того не замечая, Кюстин описывал Россию с опорой на важную традицию французской политической литературы XVIII века. Она критиковала существующий государственный порядок, часто уподобляя его восточному деспотизму. Получалось, что, по мнению маркиза, Россия была сейчас примерно в том же положении, что и Франция перед революцией. Это одна из немногих — и удивительных — глубоких догадок Кюстина: он был убеждён, что если в России и возможны изменения, то только благодаря революции.

По жанру книга маркиза де Кюстина — классические «записки иностранца». Этот жанр пользовался огромной популярностью в России в начале XIX века — вот только обычно записки создавались русскими людьми за границей. Кюстин же пишет их о России. Но в чём специфика этого жанра, из-за которой многие читатели «России в 1839 году» промахивались мимо цели, испытывая праведное, как им казалось, негодование на автора? С одной стороны, автор таких записок представлялся как бы незаинтересованным наблюдателем — в конце концов, он путешествовал по своим личным целям и собирал впечатления для себя. Но верно и другое: такая незаинтересованность подразумевала, что автора нельзя связать с определённой политической или идейной группой. Ведь он представлял как будто только своё мнение, так что и претензий к нему быть не могло. Таким образом, с самого начала маркиз де Кюстин находился в выгодной писательской позиции.

У путешествия француза по России была и ещё одна особенность. По своим политическим взглядам он был умеренным консерваторам, что отразилось в его тексте. В России он увидел прежде всего имперский консерватизм, не позволявший получить независимость другим странам и диктовавший свою волю едва ли не всей Европе. Русское православие также не соответствовало ожиданиям католика, который хотел бы встретить упор на личное благочестие. В итоге он увидел Российскую империю ещё более консервативной, чем она была на самом деле. Кюстин намеренно — в целях полемики — заострил многие свои характеристики, но современники прочитывали их куда серьёзней, чем того требовал сам текст.

Очень устойчивой оказалась ещё одна идея Кюстина: противопоставление России и Европы. Как нетрудно догадаться, Россия для него — не Европа в культурном и историческом смысле.

Неслучайно в его тексте то и дело встречается дихотомия «цивилизация-варварство». Очевидно, что «цивилизованная» Европа с Францией во главе противостоит «варварской» России — пусть и не всегда напрямую. Со временем это противопоставление глубоко укоренилось в западноевропейском политическом дискурсе. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что французский аристократ нигде не выступает за изоляцию России. Наоборот: его пассаж о желательности путешествий по Российской империи для всех недовольных может быть прочитан даже как некоторое поощрение к тому, чтобы лучше знать европейского «Другого».

И последнее. Размышляя об «инаковости» России, маркиз Астольф де Костин всё-таки не пишет о ней как о противнике. На эту особенность его текста, к сожалению, обращают не так много внимания, как надо бы. Тот факт, что Россия — «другая» для Европы, вовсе не влечёт за собой необходимость враждебных отношений. По крайней мере, с точки зрения французского аристократа первый трети XIX века.