Что происходило на баррикадах у Белого дома в августе 1991-го: личный опыт автора «Моста»

Ранним утром 19 августа я была у посольства Австралии — у меня были дела рядом. У входа в здание стояла толпа: люди пришли подавать документы на визы, а посольство оказалось закрыто. Там я и узнала, что в городе танки, а в стране переворот. Кстати, в тот день закрыли двери все иностранные посольства в Москве.

Дела пришлось отложить, поехала в центр. На Пушкинской — танк с испуганным парнишкой, торчащим из люка, у танка — корреспондент телевидения с микрофоном, какая-то тётка с бегающими глазами заученно тараторит о необходимости наведения порядка. Помчалась домой, к маме и сыну. Не успела зайти — звонок подруги, с которой мы вместе ходили на собрания местной ячейки Демократической партии. «Ты что сидишь? Все наши идут к Белому дому!». Собралась, поехала. Народу немного, все жмутся кучками, но люди всё подходят и подходят. Делятся новостями. Настроение боевое. Подошла подруга, отчитала за то, что не взяла с собой ни бутербродов, ни термоса с чаем, ни зонтика — обещали дождь. «Так это ж завтра» — «А ты думаешь, до завтра всё кончится? Нам тут стоять долго» — «Сколько?» — «Сколько надо». Выступает Ельцин — я не слышу его речь из-за того, что все радостно кричат.

***

20 августа. У меня и зонтик, и бутерброды, и огромный термос-супница — съездила ночью домой. Вернее, со мной только зонтик — всё остальное я сдала в палатку, куда подвозят воду и еду, там же есть медработники с какими-то медикаментами. Дождь то накрапывает, то перестает. Тучи висят низко, временами закрывая дирижабль, висящий над площадью. «Это хорошо, газы не смогут пустить», — говорят в толпе. Всем страшновато, но настрой такой — стоять до конца. Слева парни тащат какие-то железяки — строят баррикаду. Справа баррикада уже построена, по ней лазают люди, что-то поправляют, укрепляют. Все хвалят сотрудников американского посольства — они поставили свои автомобили так, что к площади перед Белым домом не проехать. Но мне кажется, что голубой троллейбус, который тоже перегораживает въезд, более серьёзная преграда для танков. Как его вообще дотащили, здесь же нет проводов? Народу уже очень много. Я временами оставляю свой зонтик, чтобы не потерять место, и иду искать знакомых в толпе. Зонтик никто не трогает, что для тех времен — удивительно. И вообще удивительно доброжелательная толпа, никогда до этого я не видела, чтобы люди так бережно относились друг к другу.

К вечеру обстановка накаляется. Женщин начинают выгонять — говорят, что подходят танки, скоро пустят газ. Женщины возмущаются, но многие всё же уходят. Толпа всё равно огромная, кажется, стала даже больше. Какой-то священник ходит в толпе, разговаривает с людьми, успокаивает, благословляет желающих. Я тогда не знала, что это Глеб Якунин. Бессонная ночь сказывается — я сижу на чьем-то складном стульчике и клюю носом. Меня всё же отправляют домой: «У тебя же сын маленький». Меня ещё хватает на то, чтобы вернуться с сыном к мостику на 1905 года. «Смотри, — говорю я пятилетнему сыну. — Смотри и запоминай: даже если у нас ничего не получится — мы боролись». «С ума сошла, ещё и с ребенком? Езжай домой!», — кричат мне мужчины с баррикады. Уже взрослым сын мне рассказал, что он так и запомнил этот день: дирижабль в сером небе, баррикады под ним и море народа. «Я ничего не понимал, но чувствовал, что происходит что-то очень важное», — сказал он.

***

21 августа. Я еле пробиваюсь на площадь — вокруг танки, баррикады, но настроение уже меняется. Газовой атаки ночью не было — все уверены, что спасли облака и дирижабль. «Богородица раскинула свой покров», — напевно говорит стоящая рядом женщина. Я смотрю на небо, и мне кажется, что она права. В толпе проносится слух, что генерал Лебедь — руководитель танкового подразделения, окружавшего площадь, — перешёл на сторону народа. Всем ещё страшно, но уже кажется, что наступил перелом. Однако к вечеру проносится слух, что идут новые колонны — и уже есть убитые. Площадь резко сильно пустеет. Мы с окружающими начинаем обниматься и прощаться. Для меня это был самый страшный момент тех дней.

***

22 августа. С утра становится известно: ГКЧП арестован! Горбачев возвращается из Фороса в Москву! До меня доходит номер «Общей газеты», которую выпускали в эти дни общими усилиями десяток редакций. Кто-то принес приемник и мы слушаем «Эхо». Молодые девчонки лезут на танки целовать танкистов. Народ начинает снова прибывать — причем, людей просто в разы больше, чем было все эти дни. Палатка, в которой был штаб по раздаче продовольствия, сворачивается, и я иду забирать свой термос. Обратно выбраться уже не представляется возможным — толпой меня прибивает к штабному автобусу. Парень по имени Игорь втягивает меня в него. «Где вы раньше были», — шипит на толпу полноватая девушка. Опять выступает Ельцин, принято решение идти на Красную площадь.

В этот момент к штабному автобусу пробивается парень из отряда, который стоял в тоннеле на Садовом кольце. Это именно в их отряде погибли три человека, имена которых скоро узнает весь мир: Дмитрий Комарь, Владимир Усов и Илья Кричевский. Оказывается, с утра мэрия пустила поливальные машины и хотела открыть движение по Садовому, а командир отряда не даёт. Бежим с Игорем туда. Командир — высокий худощавый парень с впалыми щеками, в истерике: здесь кровь моих ребят, кричит он, а они решили её просто смыть? Понимаем, что он прав. Но и держать Садовое закрытым невозможно. Бежим с Игорем к Белому дому, пытаемся разыскать кого-то из ельцинского окружения. Все уже собираются возглавить колонну демонстрантов, неразбериха. Наконец, отлавливаем какого-то референта с папочкой. Объясняем ситуацию, говорим, что нам нужно к Ельцину или еще кому, надо решить вопрос. Человек встает в позу оратора и пять минут выдает спич из округло-гладких слов, после чего ловко ускользает. Мы с Игорем переглядываемся. «Ты понял, что он сказал?» — «Ни слова. А ты?» — «И я не поняла» — «Господи, и эти люди будут нами править?». К счастью, отлавливаем знаменитого тогда по «Узбекскому делу» депутата Тельмана Гдляна. Он быстро убегает куда-то и возвращается с готовым решением: колонна остановится на месте гибели ребят, будет прочитан молебен, возложены цветы, после прохода колонны движение по Садовому возобновится. Командир отряда на Садовом с этим соглашается. Постепенно площадь пустеет — люди ушли с колонной.

Мы с ребятами в штабном автобусе прощаемся, обмениваясь телефонами. Я подхватываю свой термос и листок с благодарностью за защиту Белого дома с подписью Ельцина. На нем ещё какой-то военный расписался на память. Идти на митинг нет ни сил, ни желания — хочется только спать. В продуктовом магазине в ближайшей сталинской высотке продают невиданную ветчину. Хочу купить — и тут понимаю, что все эти дни я провела совершенно без денег. Хорошо, есть жетоны для метро.

В метро я стою, покачиваясь от усталости, а шум складывается в непрестанное «ура, ура, ура». Я стою в ожидании поезда и вдруг... Вдруг наступает момент, когда я понимаю, что будет дальше. Что к власти придут именно такие болтуны, как тот тип с папочкой, что умеет говорить бессмысленно-красиво и ничего не делать. Что больше всего людей будет с победителями, а не с теми, кто прав. Что без денег никакие заслуги не помогут купить ветчину к завтраку. И что всё это — закономерно и даже нормально. Обижаться не на что, такова жизнь. Но эти три дня августа — они останутся. Вольются в нашу кровь, вопьются в нашу память, впитаются в землю — и дадут семена. Когда-нибудь. И этот момент инсайта определил и мою дальнейшую жизнь, и мой неизменный оптимизм. Семена прорастут. Просто историческое время идет медленнее, чем человеческое.

***

А когда я вернулась домой, то на упреки мамы со сдержанной гордостью показала ей благодарность от Ельцина. Моя административно подкованная мама быстро посмотрела и спросила: «А где печать?». Печати не было, а по чиновничьим меркам без печати — это так, бумажка. Но это не бумажка. И август 1991 — это не то, что прошло без следа.