Дом, который строят с крыши. Что общего у российской оппозиции в изгнании и «Единой России»

За 26 лет своего правления Владимир Путин построил в России довольно жёсткий имперский режим «вертикали власти». Все губернаторы фактически назначаются из Кремля, а региональные политические партии, которые могли бы оппонировать этому гиперцентрализму с точки зрения местных гражданских сообществ, запрещены.

Такую политику трудно назвать лишь советским наследием. Она преемствует гораздо более давнюю доктрину «Москвы — Третьего Рима», возникшую еще в XVI веке. Эта доктрина приписывала Москве «сакральное» право объединять и контролировать славянские земли.

Именно этим объясняется многовековое соперничество Москвы и Киева, первые архитектурные памятники в котором появились еще тогда, когда на московских землях были глухие леса. Поэтому весьма неслучайным и символичным выглядит недавний варварский удар российских дронов по Киево-Печерской Лавре, которая входит в список объектов всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. Тем не менее, глава Московского патриархата Кирилл активно поддерживает войну против Украины, называя ее «священной».

Иерархи МП считают себя «самыми истинными православными», но фактически сами оказались в изоляции от всего православного мира, разорвав связи со Вселенским патриархом и многими поместными церквами. Московское православие уже давно откровенно демонстрирует, что является лишь одним из инструментов кремлевской имперской власти, какой бы идеологически она ни была

Политолог Александр Морозов полагает, что в ситуации затянувшейся войны с Украиной происходит полное крушение московского ментального централизма, а в эмиграции — становление постимперского русского языка. Кстати, крушение этого централизма уже можно наблюдать и буквально — под ударами украинских дронов, пробиваюших «неприступную» московскую ПВО. Но все же Александр, на мой взгляд, слишком оптимистичен. Потому что большинство «релоцировавшихся» за рубеж оппозиционеров и исследователей продолжают мыслить столичными, централистскими шаблонами.

Чем постпутинский «сильный центр» будет отличаться от путинского?

Преподающие ныне в американских университетах московские ученые Ирина Бусыгина и Михаил Филиппов полагают, что для постпутинского транзита будет необходимо наличие «сильного центра». Но только, по их мнению, этот центр должен быть сильным не в путинском агрессивно-имперском смысле, а обеспечивать демократию, «удерживать общее правовое пространство и гарантировать единство правил».

Эта идея чем-то напоминает проект Михаила Горбачева по заключению нового союзного договора в 1991 году. Тот проект был вполне демократичен, строился на Всеобщей декларации прав человека и предусматривал максимальное самоуправление республик. Однако его во многом подорвала зафиксированная в нем столичная роль Москвы. Но большинство республик уже не хотело видеть общую столицу в этом историческом символе имперского «собирания земель».

И сегодня многие оппозиционные политики и исследователи в эмиграции слишком увлекаются постановкой «общероссийских» тем, хотя из каких регионов структурно будет состоять постпутинская Россия, еще совершенно непонятно. И хорошо бы продумывать именно эту структуру, заинтересовывая регионы к участию в ней, а не изобретать сразу какие-то централистские принципы.

Сначала регионы путем свободного избрания собственных парламентов должны обрести свою политическую субъектность и суверенитет. А затем социальная и экономическая взаимосвязанность неизбежно поставит перед ними вопрос о новом федеративном договоре. США как первая федерация на планете создавались именно на основе этой диалектики. И кстати, сторонники независимости сделали своей столицей не какой-то крупный город, а специально построили относительно небольшой Вашингтон в округе Коламбия.

Полезно напомнить, что и в большинстве других мировых федераций (Канада, Австралия, Бразилия, Швейцария) столица вовсе не совпадает с крупнейшим городом. А в России москвоцентризм сохраняется как базовый принцип, и это предопределяет заведомую политическую и экономическую доминацию одного мегаполиса над другими субъектами, что блокирует всякие попытки построить равноправный федерализм.

Сохранение этого москвоцентризма часто оправдывают опасениями «распада страны». Но если какой-то регион в силу своей особой этнокультурной специфики или других факторов пожелает не вступать в новую федерацию, а остаться независимым, это должно быть его полным правом. Просто в таком случае он сам существенно усложнит свои собственные проблемы — придется заводить таможни с соседями, резко наращивать бюрократию и т д. Но в случае отсутствия этого права в любом постпутинском будущем нас ожидает очередное возвращение российской истории в имперскую колею. Самодостаточно «сильный центр», по умолчанию подразумеваемый в той же Москве, неизбежно будет подавлять договорное пространство регионов.

Московские экономисты, работающие за рубежом, Василий Буров и Алексей Яковлев, также пишут о постпутинском «переходном периоде». И вновь, как Бусыгина и Филиппов, исходят из москвоцентризма как чего-то «само собой разумеющегося». Например, они рассуждают о необходимости в будущем «бюджетного договора с регионами», но тут же предостерегают от «полной федерализации при слабом центре». Но если они выступают за новые федеративные принципы, почему и на каком основании они априори вещают от лица некоего «сильного центра»? Кто их избрал на эту роль? В реальной федерации Москва должна быть хоть и крупнейшим по населению, но все же лишь одним из равноправных регионов.

«Россия — все-таки москвоцентричная страна, — констатирует другой экономист, Игорь Липсиц, критически оценивая модную идею перевода штаб-квартир крупных госкомпаний в регионы. — Все решения принимаются в Москве, общение — в Москве, совещания — в Москве… Поэтому любая госкомпания, которая живет в непрерывном симбиозе с аппаратом федерального правительства, старается Москву не покидать. Так устроена Россия. Москва — центр жизни, и она может потерять значение, только если Россия распадется вообще».

Просто удивительно, что ни США, где крупные компании рассредоточены по разным штатам, ни ФРГ, где они зарегистрированы в разных землях, до сих пор не распались. Но стереотип российского «сильного государства» непременно предусматривает москвоцентризм.

К «сильному государству» апеллирует и созданная в июне в Берлине оппозиционная партия «Мирная Россия». Она, конечно, выступает против войны с Украиной, но удивительно, что ее политические формулировки почти не отличаются от правящей партии «Единая Россия». Лидер этой партии московский политик Илья Яшин заявляет: «Мы партия здорового патриотизма и отстаиваем интересы России». По сути, разница с «Единой Россией» здесь лишь в трактовках некоторых терминов.

Если бы независимые исследователи и оппозиционные политики в эмиграции действительно предлагали постимперские проекты, москвоцентризм в них вовсе не был чем-то безусловным и очевидным. Например, в эпоху создания Евросоюза его участники договорились, что политическим центром ЕС станет не какая-то прежняя имперская столица, типа Берлина или Парижа, а относительно небольшой Брюссель. И в случае реальной деимпериализации России следует ожидать чего-то подобного. А заведомый москвоцентризм означает сохранение имперской парадигмы.

Европейский термин, неизвестный в России

Субсидиарность — термин, который редко употребляется в российском политическом лексиконе, но для европейского права он один из базовых. Этот принцип означает выстраивание политики «снизу вверх», когда большинство вопросов решаются на уровне, маскимально близком к гражданам, а на вышестоящие уровни передаются лишь те, с которыми локальные администрации не могут справиться самостоятельно.

Например, муниципальные самоуправления решают основные социальные вопросы своих жителей, но делегируют на региональный уровень проблемы межмуниципальной коммуникации. Соответственно, и региональные парламенты принимают множество местных законов, но вопросы межрегионального взаимодействия оставляют властям федеральным — конечно, при их свободной избираемости и подотчетности гражданам. Именно по такому принципу растут деревья и строятся дома. А некоторые российские оппозиционеры, как собственно и кремлевские власти, пытаются строить дом, начиная с некоей «общей крыши», чтобы затем силой загонять под нее все регионы.