«Я как украинка ассоциировала себя с тем, что происходит с населением Палестины». Интервью с украинской участницей флотилии «Сумуд» — до и после задержания израильскими властями

Первая часть разговора Марии Буниной и Нины Потарской записана 27 апреля, вторая — 10 мая 2026 года.

- Расскажи, пожалуйста, как ты оказалась на флотилии?

- Не могу сказать, что случайно, потому что ещё в августе и сентябре мы уже делали в Киеве возле музея Голодомора акции солидарности с людьми, которые сейчас находятся в Газе.

Я работала в организации, у которой фокус на Ближний Восток, права женщин и ситуации в конфликтных зонах. Поэтому у меня часто оказывается в руках информация из первых уст о том, что реально происходит с гуманитарной ситуацией. Как медиатор и фасилитатор диалогов я остаюсь в контакте и с израильскими группами, и с палестинскими. И для меня было очень тяжело всё, что произошло 7 октября и после, потому что обещали «возмездие», но было трудно представить его масштабы.

- А как ты рассматриваешь сами события 7 октября? Критики пропалестинского движения настаивают, что Израиль пережил беспрецедентную террористическую атаку, сопоставимую с 11 сентября 2001 года, и начал акцию возмездия. Их оппоненты, напротив, отсчитывают начало войны задолго до 7 октября. Что ты про это думаешь?

- Мы можем бесконечно отматывать историю назад и каждый раз находить объяснение тому, почему одна сторона считала себя правой. Но мне кажется, что сейчас важно признать: всё, что с нами произошло, — ужасно. И то, что происходит сейчас, бесчеловечно. Здесь нет оправданий. Мы уже слишком глубоко зашли в эту ситуацию. Но мне тяжело идти вперёд с постоянно повёрнутой назад головой. Поэтому я бы хотела, чтобы фокус внимания сместился с поиска виноватых на поиск выхода. На то, как нам вместе найти силы, слова и способы снова слышать друг друга. Как преодолеть страх, недоверие, обиду, ненависть и двигаться вперёд. Потому что невозможно двигаться вперёд, всё время глядя назад.

Многие проводят параллели с 11 сентября и тем, что после этих событий Ирак был наказан. Здесь действительно можно говорить о сходстве в том смысле, что одно событие повлекло просто стирание земли населения, народа, полное разрушение страны. И нет, конечно, это невозможно оправдать.

7 октября часто используется как аргумент в ответ на критику войны в Газе: «почему вы раньше мало писали и говорили», «где были ваши голоса»? И это понятно с точки зрения запроса на справедливость. Но 7 октября закончилось, а происходящее в Газе — всё ещё нет. Сколько ещё должно быть жертв, чтобы 7 октября перестало так болеть, чтобы общество смогло идти вперёд, а не только смотреть назад?

- Как ты относишься к тому, что после 7 октября иногда израильтяне сравнивают свой опыт с опытом украинцев? С кем украинцы себя чаще ассоциируют? И как твоя политическая позиция воспринимается другими украинцами?

- Я как украинка ассоциировала себя с тем, что происходит с населением Палестины. На уровне риторики есть сходство между тем, как израильские власти говорят о палестинцах, и тем, как российские власти говорят об украинцах. Это, конечно, разные контексты, но я слышу очень похожие формулировки: что «вас не существует», «там одни фашисты». Эта риторическая связь для меня очень заметна и болезненна. И при этом, несмотря на мои польско-еврейские корни, я совершенно не могу понять, как вообще такое могло произойти, что люди, выстрадавшие своё право «быть», так увлеклись «возмездием», что теперь очень сложно понять, как это остановить.

Как моя позиция воспринимается другими? Есть очень много поддержки, и я очень благодарна за неё. Есть и много непонимания. Но мы здесь в том числе для того, чтобы не закрываться от этих людей, а пытаться объяснить свою позицию. Я часто вижу по тому, как люди формулируют свои сообщения, что за претензиями и агрессией стоят страхи.

Украинской аудитории, мне кажется, просто не хватает информации. Мы очень глубоко погружены в собственную трагедию. Многим кажется, что я отвлекаю внимание от Украины, но на самом деле я, наоборот, привлекаю внимание к Украине. Есть чёткая связка между тем, что наша власть и любая власть — это не весь народ, и что потребности людей очень часто не совпадают с интересами государств и представителей правительств. Я очень большая патриотка моего народа, моей земли и моей страны, но у меня очень много вопросов к моему государству и к моему правительству. И мне кажется, у многих здесь, в этой флотилии, похожая позиция.

И еще есть важный момент про избирательное применение международного права. Мне кажется, что и Украина, и Палестина, и вообще любая страна, оказавшаяся в ситуации войны или кризиса, становятся заложниками системы международных отношений, в которой двойные стандарты фактически являются её частью. Поэтому один из тезисов, который мы старались продвигать, заключается в том, что

если международное право не работает для всех, то оно не работает ни для кого. И подтверждение этому мы видим практически каждый день.

Мой опыт, мои знания и то, как я росла, привели меня именно сюда. Я выросла на советской военной морской базе в Мурманской области. Я родилась в семье военных: прадед был военным лётчиком, отец — подводником, первый муж — военным связистом. И я как белая ворона даже внутри собственной семьи.

Мне тяжело читать новости о том, что с базы Оленья летят истребители бомбить Киев, когда я нахожусь там. Потому что для меня это место связано с детством. Там было много свободы: не было милиции, дети гуляли сколько хотели, было много снега, санок, зимних игр, походов в сопки, грибов, друзей. У меня осталось очень много светлых и тёплых воспоминаний об этом месте. У меня до сих пор есть одноклассники, которые там живут. И мне очень больно, что я не могу поддерживать с ними связь, потому что это небезопасно и для них, и для меня. Многие из них служат. Один мой одноклассник, с которым мы сидели за одной партой, потом служил в Ираке. И у меня до сих пор очень странные чувства по этому поводу, потому что сегодня мои близкие друзья из Ирака помогают мне в этой поездке.

И я не могу себя отформатировать так, чтобы идеально вписаться в какой-то один контекст. Мне кажется, что именно через связанность и целостность я чувствую себя более живой, здоровой и настоящей. А война разрушает не только мою жизнь, она разрушает мою идентичность. И, наверное, это моя главная мотивация. Я как будто заложница этой ситуации. Но мне очень важно сохранять связь со всеми этими частями себя. Потому что это всё части меня, с которыми мне нужно научиться жить в мире. Я не могу просто выключить или удалить какую-то из них.

- Да, понимаю. Итак, ты решила стать участницей флотилии.

- Когда мне предложили присоединиться к флотилии, я до последнего сомневалась, потому что у меня сейчас очень много проектов в Украине. Но каким-то довольно случайным образом у меня освободилось время, и люди вокруг, узнав, что я хотела бы поехать, помогли мне сюда попасть: взяли на себя часть моих обязанностей, частично оплатили дорогу. То есть мой приезд состоялся скорее благодаря сообществу, с которым я работаю, и друзьям.

Очень часто возникает вопрос о стоимости участия. Всегда очень смешно слышать все эти «сколько вам заплатили». Я потратила примерно тысячу долларов только на подготовку к поездке. Несколько европейских организаций оплатили мне билеты — в основном профсоюзы, какие-то испанские политические группы, группа поддержки Украины. Ещё около тысячи долларов ушло на спальник и другое походное снаряжение. За последние четыре года постоянных перемещений я потеряла или раздала много вещей, беженская жизнь приучает жить максимум с одним чемоданом. Я приехала с чемоданом вещей, косметики и лекарств для командировки на месяц, сразу после я должна была поехать в Турцию, Польшу и Украину.

Участие во флотилии — это полностью волонтёрское участие. Люди и организации, которых приглашают или номинируют, как правило, сами ищут финансирование. Какие-то необходимые вещи предоставлялись централизованно. Например, насколько я помню, нам выдавали таблетки от укачивания через общий координационный штаб. Продукты питания на время миссии, какие-то самые необходимые вещи.

Вопрос финансирования часто звучит как обвинение, хотя мы все понимаем, что для того, чтобы что-то функционировало, кто-то должен за это платить. Разумеется, яхты, продукты и гуманитарная помощь были кем-то оплачены. Но координация самой флотилии и координация помощи, которая через неё доставляется, — это тоже огромная работа. Часть участников находится на борту, часть занимается поддержкой с берега.

Возвращаясь к вопросу, почему я решила стать участницей: я много лет занимаюсь адвокацией на высоком уровне и часто встречаюсь с людьми, которые принимают решения. Очень плохие решения. Жестокие решения. И я не понимаю, как вернуть их к логике созидания и мысли о том, что невозможно построить рай в одном месте на Земле за счёт того, чтобы во всем остальном мире был ад. В этом нет ни баланса, ни справедливости. Отчасти я решила присоединиться к флотилии из-за этого: невозможно делать вид, что тебя это не касается, потому что это касается нас всех.

Мне хотелось и быть частью этого опыта, и одновременно изучать его, чтобы понять, как нам можно было бы ненасильственным путем самоорганизоваться и, грубо говоря, перехитрить политическую дискуссию и систему власти. Это такой и тактический, и стратегический опыт — возможность подумать, есть ли вообще у нас шанс на ненасильственное сопротивление насилию.

- А кто вообще становится участниками флотилии? Кто эти люди?

- Мне сложно сказать, потому что я подавала заявку просто через сайт. Здесь очень много людей, которые волонтёрят в Украине, ездят как врачи помогать, отправляют гуманитарные конвои. Многие помогают не только украинцам и палестинцам, но и людям в других странах.

На нашем корабле отличная команда: ребята из Австралии, Америки, Словакии, Украины, Италии, Колумбии и Британии. Мы из самых разных сфер: учителя, врачи, журналисты, правозащитники, культурные деятели… Это очень приятная и профессиональная команда честных людей, которые искренне хотят помочь и сознательно идут на риски. А риски сейчас очевидны: например, задержание в нейтральных водах при попытке создать коридор. Есть и риски, которые сложно прогнозировать, потому что в прошлом году ситуация в регионе была спокойнее. А в этом году каждую неделю происходит новое потрясение, новая волна эскалации и разрушений.

- Существует много разных ненасильственных практик и сообществ. Что нового приносит флотилия?

- В прошлом году одна или несколько лодок флотилии дошли до двадцатикилометровой зоны. И тогда стало понятно, что возможности Израиля полностью контролировать берег ограничены. В этом году лодок намного больше. И именно с этим связана надежда: что физически не получится остановить все суда и какие-то лодки всё-таки смогут дойти и создать коридор, такой «живой щит», чтобы между ними смогла пройти баржа с гуманитарной помощью и передать в Газу продукты и медикаменты.

У меня перед глазами возникает популярная картинка, где много маленьких рыбок пытаются противостоять большой — в противовес тому, как большая рыбка проглатывает маленьких. Любая система имеет свои уязвимости, и важно найти тот кирпичик, который нужно убрать, чтобы вся стена разрушилась.

- Одно из крупнейших возражений против флотилии, даже среди сторонников ненасильственного сопротивления, заключается в том, что это очень дорогой проект. Что ты про это думаешь?

- С одной стороны, да, здесь действительно задействовано очень много ресурсов. Но не все они измеряются деньгами или могут быть сведены к валюте. Мне кажется, здесь речь больше о времени и усилиях, которые вкладывают люди. Хотя, действительно, мы ездим на кораблях, которые стоят денег. Мы везём продукты, которые стоят денег.

Одна из тем моих исследований — это что происходит в социальной сфере. В частности, в Боснии, Ираке и на Гаити во время реконструкции и восстановления. Если сравнивать эти суммы, то затраты на флотилию — капля в море. Потому что гуманитарная система во многом стала машиной для отмывания денег. На эту тему уже написано множество диссертаций и статей, и людям, работающим в секторе, это давно понятно.

У меня нет внутренней дилеммы по поводу того, насколько это дорого и затратно. Война ещё более затратна. А восстановление после войны... Я даже не знаю, сколько сотен лет понадобится, чтобы устранить экологические последствия всех военных отходов, которые сейчас лежат на земле Украины и стран Ближнего Востока.

Ирак, например, до сих пор не оправился после войны. Несмотря на присутствие американских баз, никто по-настоящему не вложился в реконструкцию страны, чтобы она стала полноценным участником глобального мира и экономики. В мире много двойных стандартов, и на фоне всего этого флотилия Сумуд — это довольно честный проект. Все финансируется из частных средств, финансовая отчётность публично доступна на сайте.

ОТ РЕДАКЦИИ «МОСТ.МЕДИА»: На сайте Global Sumud Flotilla в разделе Financial Transparency не опубликована финансовая отчётность, аудиторские заключения или детализированные сведения о расходовании средств. Движение обосновывает свою подотчётность наличием зарегистрированного испанского фонда, использованием европейской морской компании для закупки судов и участием юридических наблюдателей. При этом значительная часть финансовой информации не раскрывается под предлогом защиты доноров и обеспечения безопасности участников миссии. Названия фонда и морской компании также не раскрываются. На сайте флотилии в разделе Donate по состоянию на 7 июня была доступна информация о том, что 8713 доноров собрали на нужды проекта €661 766 из €1 млн.

Юридическую структуру проекта удалось реконструировать по открытым испанским реестрам. В каталонском реестре фондов обнаружен фонд Fundación Global Sumud Flotilla GSF, зарегистрированный 22 января 2026 года, а в коммерческих реестрах — учредившая фонд компания Cyber Neptune SL. Сопоставление регистрационных данных показало, что обе структуры связаны через общий адрес в Барселоне и руководство проекта.

С другой стороны, сейчас будет много внимания со стороны медиа, и это тоже повод немного разбудить тех, кто старается жить только своей жизнью и идти по пути конформизма. Лично для меня страх и конформизм, особенно в условиях войны, двойных стандартов и постоянного морального выбора, — это самые большие грехи, если можно так сказать. Когда люди боятся потерять безопасность, благополучие, статус, им удобнее не замечать, что у кого-то в мире или даже рядом с ними меньше прав и что их за людей не считают. Поэтому вот так я бы, наверное, ответила на вопрос о деньгах.

Если посмотреть на людей здесь, на флотилии, это в основном люди, которые не сосредоточены на материальных ценностях. Это анархисты, люди, которые уважают собственную свободу и признают свободу других. Мы провели больше недели в порту, где всё строилось на самоорганизации, заботе друг о друге и постоянных собраниях, чтобы услышать обратную связь от каждого и сделать участие всех членов делегации безопасным и физически, и психологически.

Здесь очень много заботы, в том числе о физическом комфорте. У нас есть список аллергий, мы стараемся составлять меню так, чтобы всем было безопасно и спокойно ехать. И, честно говоря, я очень давно не чувствовала себя настолько расслабленно, потому что здесь о тебе позаботятся: проследят, чтобы ты вовремя легла спать, чтобы не было лишнего шума, чтобы тебе оставили подходящую еду. У меня, например, много пищевых аллергий. Любая ошибка становится риском для всей команды. И мне очень нравится, когда в группе есть понимание, что забота о слабом и забота о ближнем — это залог успеха всей группы, её роста и движения вперёд. И мне кажется, очень важно иметь в жизни опыт доверия к обществу, в котором ты живёшь.

И очень жаль, что в реальном мире логика устроена иначе. Мы всё время бежим. Особенно военный контекст накладывает свой отпечаток. Иногда я чувствую себя участницей очередной серии «Голодных игр»: ты всегда побеждаешь за счёт того, что ты берёшь больше ресурсов, а кому-то остается их меньше. И ты понимаешь, что в этой игре не могут победить все. Просто потому, что сама логика игры устроена так: там может быть только несколько победителей, а остальные должны проиграть. И я не согласна с этой логикой. Потому что наша земля настолько богата и разнообразна, ресурсов так много, и мы могли бы уменьшить или хотя бы не увеличивать страдания.

- Как тебе кажется, параллели между Украиной и Палестиной помогают что-то понять в этих конфликтах?

- С одной стороны, нельзя ставить знак равенства — это разные контексты. Но динамики в чём-то похожи.

Я знаю людей в Донецке и Луганске, которые, живя в одном и том же городе, за жизнь сменили несколько гражданств: сначала Советский Союз, потом независимая Украина, потом паспорта ЛНР и ДНР, теперь российские паспорта. Люди в этом не виноваты. Но очень часто в политической риторике ответственность пытаются переложить на обычных людей: что они не так проголосовали, не того хотели, не туда смотрели. На самом деле это очень инфантильная позиция государства и перенос ответственности.

Как гражданка Украины, я по закону должна говорить «оккупированные территории». Для жителей Донецкой области это могут быть «освобождённые территории». Для граждан России — «новые территории». Но сами люди всё равно остаются в какой-то серой зоне: как были «недоукраинцами», так и остались «недорусскими». О них все спорят, их все «освобождают», а по факту территория разрушена, и по большому счёту никому до этих людей нет дела. Они становятся беженцами в Европе без перспектив гражданства и стабильности, трудовыми мигрантами по всему миру. И это очень сложная и политически скользкая тема.

Меня накрывает злость на всех, кто довёл нас до этой ситуации и заставил обычных людей убивать друг друга. И после этой фразы обычно звучат обвинения в том что это похоже на российскую пропаганду и едином братском народе и гражданской войне. Но если отвлечься от пропаганды и посмотреть только на факты, в России около 16 миллионов людей имеет родственников в Украине.

Родной брат моей дочери живёт в Москве, и она первый год войны была в ужасе от перспективы, что её брат будет призван в армию с одной стороны, а отец с другой. В этом большая трагедия и несправедливость.

- Как ты считаешь, кто должен нести ответственность за военные преступления и преступления против человечности: правительство, военные, солдаты, общество?

- На этот вопрос нет простого ответа. Прежде всего, я не думаю, что коллективная ответственность является правильным подходом. Например, санкции по отношению ко всем гражданам. Мы видим, как российские правозащитники, наши главные союзники, сами становятся жертвами санкций и репрессий из-за того, что не могут легко переехать и обосноваться в другом месте. И тогда возникает вопрос: кого мы наказываем? Тех, кто и так борется? Тех, кто слаб перед системой? Тех, кого система и без того перемалывала?

Но, с другой стороны, хорошо бы, чтобы каждый человек понёс ответственность за происходящую жестокость. За то, что Женевская конвенция не соблюдается, международное гуманитарное право нарушается. Но где нам найти столько судов и как вынести столько решений, чтобы каждый человек понёс какое-то, скажем так, справедливое наказание? Потому что справедливость — это ещё и попытка дать пострадавшим возможность исцелиться и не нести дальше ненависть и желание реванша.

Когда чиновники высокого уровня спрашивают меня: «А что бы вы сделали?» — у меня возникает только встречный вопрос: «А вы сами не знали, куда идёте?» Я хочу вернуться в своё село и сажать цветы. Я была счастлива, живя в селе под Киевом. Я никогда не хотела нести ответственность за чужие политические решения или участвовать в рискованных вещах. Уже десять лет я пытаюсь просто вернуться к жизни рядом со своими детьми — сыну уже 24, дочери 16. Они, не видя мать, сами стали активистами. И я очень благодарна им за поддержку. Мы просто оказались в этой ситуации и пытаемся жить в ней так, как можем.

- Что бы ты хотела, чтобы люди в Израиле поняли о твоём участии во флотилии?

- Я бы хотела сказать, что понимаю их страхи. Я понимаю, что значит жить под обстрелами и чувствовать постоянную угрозу. Я понимаю, что было много несправедливости. Я понимаю, что есть огромный страх перед будущим. Часто возникает ощущение: либо мы, либо они. Но для меня выход заключается в том, чтобы стоять в точке, где есть и мы, и они — не исключая никого из этой системы координат. Потому что только так можно добиться баланса и безопасности. И я желаю всем до последнего стоять на гуманистических позициях и не впустить ненависть в своё сердце, потому что она разрушает нас изнутри.

ОТ РЕДАКЦИИ: Спустя три дня после этого разговора, 30 апреля, Израиль перехватил 22 из 58 судов флотилии со 175 активистами у берегов Крита. Среди них был корабль, на котором находилась Нина.

19 мая Израиль перехватил остальные корабли флотилии — те, что шли изначально, и те, что присоединились у берегов Греции и Турции. Речь идет о почти 430 участниках из более чем 40 стран. В тот момент ближайшее к Израилю судно находилось примерно в 80 морских милях от побережья Газы. В этот раз задержанных привезли в Израиль.

20 мая министр национальной безопасности Израиля Итамар Бен-Гвир выложил в интернет видео задержания пропалестинских активистов флотилии «Сумуд», которые пытались прорвать морскую блокаду сектора Газа и доставить туда гуманитарную помощь. На видео они стоят на коленях в порту Ашдода со связанными за спиной руками и опущенными к полу головами, а Бен-Гвир ходит между ними с израильским флагом и кричит на иврите: «Добро пожаловать в Израиль, мы здесь хозяева». В подписи к видео в посте Бен-Гвира говорится: «Вот так мы встречаем сторонников терроризма». ЕС и США осудили действия Израиля в связи с этой ситуацией. В Израиле видео также было встречено широкой волной осуждения.

Мария Бунина поговорила с Ниной Потарской в промежутке между этими событиями — 10 мая, когда Нина вышла на свободу.

- Мне показалось, что странно сейчас выпускать интервью, где ты полная надежд, после того, как ваш корабль перехватили у берегов Греции.

- Я все еще полна надежд и преисполнена оптимизмом. Флотилия продолжает двигаться. Это раз. Присоединилось еще больше лодок. Это два. Кажется, изначально было порядка 60 лодок. Задержали 22. Судьба у этих лодок разная: какие-то потопили, какие-то нет. Но в Греции присоединилось ещё, по-моему, около 20 лодок, и в Турции — еще порядка 30. То есть с точки зрения репрезентации ситуация сильно не изменилась. Наоборот, это помогло людям больше сплотиться и понять, что надо продолжать.

Несмотря на то, что нас задержали, мне кажется, это дало очень большой резонанс. Даже больший, чем если бы нас задержали возле израильских международных вод, ближе к израильской территории. Мы ведь не собирались непосредственно ступать на землю Израиля, а планировали открыть коридор, чтобы лодки с гуманитарной помощью могли заходить. Мы должны были стать своего рода «живым щитом».

Если по отношению к нам — врачам, преподавателям, правозащитникам, журналистам — была применена такая сила и немотивированная жестокость, мне просто страшно представить, что происходит с палестинцами в тюрьмах.

- А расскажи, что происходило с вами?

- У нас были тренинги о том, как вести себя во время задержания, что может происходить, какие раньше были случаи. Плюс я работаю в международной адвокации, и мне довольно часто приходится пересматривать и цитировать разные положения международного гуманитарного права. Но у меня в голове даже не было такого сценария при оценке рисков, что израильский корабль приплывёт посреди Средиземного моря, в тысяче километров от собственного берега, и будет проводить задержание.

Накануне вечером началась повышенная активность дронов. Мы стали замечать какие-то объекты в небе, издалека некоторые казались просто движущимися звёздами. Но поскольку я уже много такого видела, у меня сомнений не было. Мы начали по протоколу документировать дроны: откуда летят, это дрон-разведчик или он что-то несёт. Такие же отчёты присылали и другие корабли.

На следующий день после заката снова появилось очень много дронов. Потом мы начали получать сообщения, что неподалёку стоит военный корабль и что к нам приближаются моторные лодки. Сразу не было понятно, какой стране они принадлежат. По протоколу мы должны были надеть спасательные жилеты и не оказывать никакого сопротивления. Нам, в общем, и скрывать было нечего.

До последнего я думала, что скорее всего, это греческая морская полиция, но когда увидела автоматчиков с израильскими шевронами — я очень удивилась. По протоколу мы должны были выйти на палубу, надеть спасательные жилеты, сесть в заранее согласованном порядке, поднять руки и подчиняться приказам, не эскалировать. Поняв, что к нам приблизились израильские военные силы, я сразу выбросила за борт сначала компьютер, потом телефон и продолжила спокойно сидеть.

- В смысле «выбросила»?

- Это довольно распространённый протокол в военное время: если есть риск потери доступа к устройствам, мы их уничтожаем. Мне лучше выбросить свою технику в море, чем отдать израильской армии. Необязательно им знать, как мы связываемся между собой, иметь доступ ко всем моим контактам, друзьям и личной информации.

После этого нас перевели на корму, и какое-то время мы сидели там на коленях, нельзя было поворачиваться и шевелиться. Они порвали парус, разбили Starlink и, видимо, сделали дырку в борту, потому что был долгий громкий звук, как будто что-то рубят. Потом нам сказали спуститься вниз по одному и собрать личные вещи на четыре месяца. Я еще подумала: что они имеют в виду? Какие четыре месяца? На каком основании вообще? Куда они юридически собираются встроить всю эту идею? Я взяла таблетки, некоторые личные вещи. Они забрали все рюкзаки и сумки на дополнительную проверку и обыск. Нас пересадили в военную моторную лодку, и мы поехали уже на большой корабль. Все происходило довольно медленно. Я и кто-то ещё попросились в туалет. Нас не пустили.

Во время захвата нашей лодки они кричали и давали указания, но вели себя довольно цивилизованно. Но как только я сделала первый шаг на военный корабль, ситуация резко изменилась. Нам довольно грубо объясняли, как нужно встать на колени, лечь на пол, уткнуться головой в пол и никуда не смотреть. У меня, видимо, то ли от холода, то ли от стресса что-то случилось с ногой, и я не могла наклониться и лечь, как они хотели, — просто физически мышца не пускала. Меня толкнули жёстко, чтобы голова оказалась ближе к полу.

Несколько раз нас выстраивали группами на полу: на коленях, головой в пол. Сказали снять верхнюю одежду, по одному выдёргивали и вели на досмотр. Проверяли металлоискателем, записывали данные.

Паспорта вернули, но польскую карту постоянного вида на жительство и украинский внутренний паспорт забрали — должна буду восстанавливать.

С меня сняли верхние штаны, которые защищали от воды и ветра. Остались только совсем лёгкие, и я была в тонкой блузке на голое тело, потому что собиралась спать. На улице было градусов пятнадцать. Кто-то вышел с двумя куртками и поделился со мной одной. Это сильно улучшило моё положение. А другой член экипажа, Бен, социальный журналист из Британии, вообще был в шортах и футболке: с него всё сняли, и ему было очень холодно. Он постоянно двигался, чтобы согреться.

Потом нас по одному перевели в зону, окружённую грузовыми контейнерами. По бокам стояли пластиковые туалеты, какие обычно бывают на мероприятиях. Когда я зашла внутрь контейнера, там уже были другие задержанные, наши коллеги и волонтеры. Пол был застелен матами из вспененной резины. Было уже темно и холодно, конденсат буквально везде, найти хоть какое-то сухое и теплое место было очень сложно. Мы вчетвером сели клубком, чтобы хоть как-то согреться.

Мы все вместе проводили ассамблеи, чтобы организовать быт: распределяли пространство, разделили туалеты на общие и женские, пытались сделать укрытия из матов, потому что все люди не помещались спать в контейнерах. Среди нас были пожилые люди, одна женщина с палочкой не могла пользоваться туалетом. Мы также требовали прокладки.

У меня непереносимость лактозы и глютена, и у меня была минута сомнения: что мне с этим делать? Я не хотела, чтобы меня отделили от группы и я потеряла связь со всеми, а ту еду что нам давали два раза в день — хлеб для хот-догов и сыр иногда — я не могу есть. В итоге я просто присоединилась к группе, которая объявила голодовку. Нас было около 30 человек: мы просили показать других людей, которых забрали, дать прокладки и улучшить условия содержания, которые были очень далеки от минимальных стандартов содержания заключенных.

У меня проблемы со спиной и с кровообращением. Когда нам надо было для очередного пересчёта садиться на пол, заводить руки за голову и опускать голову вниз, у меня несколько раз было состояние, что еще чуть-чуть, и я потеряю сознание. Но мне очень не хотелось терять сознание, потому что тогда меня, скорее всего, изолировали бы от группы, а в группе мне было спокойнее. Те, кто побывали в изоляции, рассказывали, что их держали в помещении с кондиционером на пятнадцать градусов. В этом не было никакого смысла, просто немотивированное жестокое обращение.

Мы провели на военном корабле вечер, ночь и следующий день. Наутро нам закинули воду и сказали становиться группами по десять человек, чтобы перейти на другой корабль, но не сказали, куда и зачем. Мы ответили, что никуда не пойдём, и требовали показать людей, которых они забрали, потому что не хотели уходить без них. То есть мы просто продолжали стоять, ничего не делать и не реагировать на команды. Периодически хлопали в ладоши и стучали по стенкам контейнера. Нам казалось безопаснее оставаться там, где мы уже все вместе, чем дать возможность разделить нас и снова отправить неизвестно куда.

Мне кажется, они испугались, когда поняли, что мы не собираемся сотрудничать. Хотя это странно.

Я была на протестах и в России, и в Беларуси. В принципе, у силовиков есть миллион способов поднять активиста и пересадить в автозак, не избивая, не роняя об стену и не ударяя головой об пол. Но они почему-то решили пойти другим путём. Поэтому, несмотря на то, что мы не двигались, все это происходило довольно грубо.

Когда очередь дошла до меня, они наставили автомат и сказали: «Всё, иди». До этого они уже несколько раз применяли резиновые пули. Приятного в этом, конечно, мало. Но поскольку мы решили не сотрудничать, я продолжала спокойно стоять, хлопать в ладоши и требовать, чтобы вернули наших товарищей.

Меня почему-то очень задело то, что этим ребятам примерно столько же лет, сколько моему сыну. Парень начал на меня кричать, толкать, что-то делать, и я как-то возмутилась — не знаю, как мать и как учительница. Даже сама от себя этого не ожидала. Я сначала сказала ему: «Наверное, твоя мама тобой гордится». И это, конечно, вызвало новый всплеск агрессии. Он затолкал меня в ещё один контейнер, который использовался как коридор или фильтрационная комната. Там меня снова пытались уложить на пол, мне стало больно, и я сказала, что не могу так. Тогда я уже не сдержалась и сказала, что мне стыдно иметь с ним одну еврейскую кровь. После этого он начал бить меня ногами по ногам. У меня остались гематомы. Потом меня бросили лицом в пол, и я уткнулась в чью-то кровь. Я начала кричать, что они преступники и не скроют этого. Они плеснули передо мной водой и вытерли окровавленный пол полотенцем.

После этого контейнера снова была перекличка: нас подвели к столу, где нужно было назвать имя и фамилию. Один из них подошел ко мне и спросил: «Ты знаешь имя этой женщины?» Я обернулась и увидела женщину, лежащую лицом в пол без движения. Он сказал, что у неё нет документов. Я ответила, что они придурки и преступники, что это они сделали и сами будут это объяснять. Но я действительно не могла её опознать, потому что я не всех знала в группе, у нас было мало времени на знакомство и общение в порту.

А потом был момент, который мне показался очень важным. Я не понимала, куда нас передают, никакой информации не было. Но когда меня уже передавали на небольшое судно, ощущение было совершенно другим: после агрессивных рук меня вдруг очень аккуратно и бережно приняли другие люди. Я сначала даже не увидела шевроны, но поняла, что это кто-то другой. А потом заметила, что это греческая полиция. Они сказали: «Всё в порядке, вы в безопасности, мы везём вас на берег».

- И как ты сейчас?

- Всё в порядке. У меня очень много работы.

- Ещё про сравнение опыта палестинцев и украинцев. После этого перехвата флотилии изменилось ли как-то твое ощущение, насколько похож или различается опыт?

- Мне кажется, очень ясно стало видно, что так же, как российская армия и пропаганда ставят под сомнение сам факт нашего существования [Украины и украинцев — Мост.Медиа] и наше право существовать как идентичность, похожая история происходит и со стороны израильского государства по отношению к Палестине. Наверное, это был самый телесный опыт, который удалось почувствовать. Потому что любое насилие можно оправдать, если считать, что кто-то «недолюди», что у них нет таких же прав, что их вообще не должно было существовать. С исторической и политической точки зрения это для меня очень похожая история. И если раньше я уже видела много схожих динамик — при том, что контексты, конечно, разные, — то сейчас я окончательно убедилась: логика дегуманизации работает одинаково.

Когда само твоё право на существование ставится под вопрос, это дает человеку с автоматом ощущение, что с тобой можно делать всё что угодно. Потому что в его картине мира тебя вообще не должно быть. И очень грустно, что это были молодые ребята, и они уже потеряли ощущение ценности человеческой жизни и достоинства.

Если они так могли вести себя с преподавателями, врачами, людьми с паспортами «цивилизованных стран», то я не представляю, в какой ситуации находятся палестинцы. Больше всего мы переживали за тех, кого по имени и фамилии, даже при наличии другого гражданства, могли идентифицировать как палестинцев, потому что к ним, скорее всего, относились бы еще жёстче. Так и случилось: нас высадили в Греции, а Саифа и Тиаго повезли дальше, в Израиль. Их доставили в Израиль и судили*.

*По сообщению Израиля, Саиф Абу Кешек, активист палестино-испанского происхождения, подозревался в «связях с террористической организацией», а бразилец Тьягу Авила — в «противозаконных действиях». Оба активиста отрицали эти обвинения, находились в условиях задержания, которые правозащитники расценивают как пыточные, и были депортированы из Израиля 10 мая.