Мифологема исхода. Почему «русский Моисей» не вошёл в Землю обетованную

Иногда о постсоветском времени говорят в категориях исхода евреев из Египта. Некоторые, как митрополит Антоний Сурожский, ещё в 90-е предрекали, что выход из советского прошлого не будет быстрым и легким, он будет подобен длительному странствию библейского Моисея со своим народом по пустыне. Сейчас, когда все очевиднее становится, что в стратегическом смысле страна зашла в тупик, тем более трудно не согласиться с таким сравнением. Как же получилось, что вместо движения в открытое общество, к свободе, к правам человека, к международной интеграции мы двинулись обратно в изоляционизм и застой, к прежним имперским паттернам с засильем милитаризма?

Ответ на этот вопрос думающие люди пытаются дать на разных уровнях. Кто-то ищет причины неудач в том, что провалились политические реформы в ельцинское время и поэтому демократические институты не заработали, как нужно. Кто-то говорит, что народ оказался не готов к свободе, и поэтому повернул обратно и легко принял новое рабство. Кто-то ругает Запад, что он не протянул нам руку помощи и не поддержал становление свободного государства в самом начале, а продолжал видеть врага и военного конкурента — и поэтому не содействовал реформам.

Наверное, все эти подходы справедливы. Тем не менее проработка мифологемы исхода, вынесенной в заголовок этого текста, нуждается в дополнительном смысловом усилии. Евреям в древности, чтобы ментально преодолеть рабство и войти в Землю обетованную, потребовалось сорок лет. Сколько нужно нам, чтобы преодолеть, осмыслив, советское прошлое? И что такое будет это преодоление? Как кто-то сказал: «мы можем выйти из Египта, но как вывести Египет из нас?»

Но прежде зададимся другим вопросом: почему библейский Моисей, а с ним и большинство народа не вошли в Землю обетованную?

Есть лежащий на поверхности ответ. Он дан в библейских книгах Числа и Второзаконие. Моисей и Аарон по словам Писания были наказаны за то, что они «не поверили» Богу и ударили по скале (а не сказали словом), чтобы оттуда полилась вода (Чис. 20:7-13). Это произошло на сороковом году скитаний. А народ провинился тем, что из-за «греха разведчиков» испугался завоевывать землю, хотя на то была воля Божья (Чис. 13:1-34)). Причем «грех народа» случился за тридцать восемь лет до «греха Моисея». Именно после истории с разведчиками Израиль отправился в тридцативосьмилетнее скитание по пустыне.

Однако Пинхас Полонский, современный иудейский комментатор Писания, говорит, что есть иной, скрытый вариант толкования этих событий. Причина, по которой Моисей не вошел в Землю обетованную, другая, а история с «водой Меривы» — лишь прикрытие подлинной причины. Подлинная причина заключается в том, что Моисей в начале исхода был духовным лидером авторитарного типа. Он не умел общаться, а в основном приказывал. Его руководство основывалось на послушании, а не на диалоге, на чудесах, а не на обстоятельном обсуждении принятых решений. Такой тип лидерства был уместен во время перехода, когда нужно быстро пройти какой-то путь, но для жизни в Земле обетованной он не пригоден. Свободным людям нужны другие лидеры.

Естественно, никакого Моисея как личности во второй половине XX в. в России не было. Но о некоем «коллективном Моисее» говорить, наверное, уместно.

Попробуем посмотреть на то, какие были интеллектуальные элиты в нашем обществе в советско-постсоветское время, и подумаем, как их мировоззрение и принципы жизни повлияли на выбор народа.

Интеллектуальные элиты и анти-проект

Наверное, громче всех с антикоммунистическим проектом выступил один из самых непримиримых критиков советского строя Александр Солженицын. Изгнанник при СССР, но триумфально возвратившийся после, автор монументальных трудов «Архипелаг ГУЛАГ» и «Красное колесо», нобелевский лауреат Солженицын ратовал за возрождение русского народа в досоветском образе.

«Проекту Солженицына» в идейно-политическом смысле противостоял «проект Сахарова», другого нобелевского лауреата. Полемика между Сахаровым и Солженицыным началась ещё в 60-70-е гг. XX в. Оба даже представили свои варианты Конституций. Надо сказать, что в полном виде ни один из проектов реализован не был. Однако интеллектуальной общественностью их идеи обсуждались и так или иначе принимались во внимание и власть предержащими.

Сахаров предлагал строить страну на принципах конвергенции, интернационализма, демократизма и популярной среди физиков идеи Мирового правительства, которую защищал еще Альберт Эйнштейн. Предполагалось сближение и учет лучшего из капиталистической системы Запада и социалистической системы Советского Союза. В перспективе ожидалось объединение всех людей на Земле, независимо от их расы, национальности и религии.

Солженицын критически относился к идее Сахарова. В западном обществе он видел свои недостатки: «два страдающих пороками общества, постепенно сближаясь и превращаясь одно в другое, что могут дать? — общество, безнравственное в перекрёст» — писал он о пороках Запада и Востока, обращаясь к Сахарову, ещё в 1968 г. Солженицын предлагал развивать страну на принципах русского национализма, патриотизма, умеренного авторитаризма и традиционного российского православия. При этом предлагалось (важно, что это предложение прозвучало ещё до распада СССР), что в основу будущего государства войдут три славянских народа: русские, украинцы и белорусы. А остальные народы (Кавказ, Поволжье, Сибирь) могут примкнуть к ним. Проблема прав человека и выстраивания демократических институтов Солженицына волновала мало, хотя в его проекте уделялось место местному самоуправлению — «демократии малых пространств».

По сути, Солженицын вслед за Достоевским в своих размышлениях использовал «миф о русском народе», в котором таится духовная сила. Григорий Померанц, другой участник заочного «спора гигантов», попытался солженицынскому мифу о народе противопоставить миф об интеллигенции. Если народу нужен вождь, пророк, берущий на себя всю ответственность и указующий единый для всех вектор движения, то интеллигенции нужны мыслители как участники диалога, в ходе которого совершается каждодневный поворот в глубину и в высоту. Померанц не мог принять односторонность солженицынских идей. Он говорил, что «дьявол начинается с пены на губах ангела», и зло может повториться в других формах и в другой идеологической обертке.

Антикоммунизм не гарантирует освобождения от зла. В своей односторонности он сам может стать началом новому злу, если не подыскать ему подходящий внутренний противовес. Собственно, так и произошло. Советская диктатура коммунистической партии сменилась на диктатуру личности, опирающейся на спецслужбы и близкий круг приближенных к власти.

В своих размышлениях о субэкуменах Померанц сравнивает Россию с Индонезией и Японией, обозначая схожие проблемы. Индонезия — государство с дочерней культурой по отношению к Индии, в Индонезии происходит эклектическое смешение индийских, мусульманских и анимистических паттернов без их синтетического преобразования. Отсюда скрытый хаос, который вынуждена сдерживать полицейская государственная машина. Японская культура дочерняя по отношению к китайской. На протяжении веков в стране периоды открытости, интеграции сменялись самоизоляцией.

В России русская культура — дочерняя по отношению к византийской, в ней, как в Индонезии, смешаны без синтетического преобразования христианские, мусульманские, буддийские и анимистические паттерны, что также порождает скрытый хаос, который сдерживает политический террор. Россия, как Япония, страна, в которой периоды закрытости, самозамкнутости чередовались с периодами открытости. Но у дочерней культуры есть и свой плюс: она может не тащить за собой отжившие пережитки прошлого, как американская культура, дочерняя по отношению к европейской. Американская культура, например, чужда феодализма.

По Померанцу, необходим диалог культур и диалог общественных сил. Диалог как первопринцип, сглаживающий противоречия. Поскольку культура диалога в стране так и не получила надежного прикрепления, ей на место приходит полицейская система, которая решает тот же вопрос противоречий, но уже силовыми методами.

Практическая реализация

В 90-е годы желание оттолкнуться от коммунистической идеи было столь сильным, а страх возврата в советское прошлое столь значительным, что хотелось саму возможность возврата назад быстро устранить. Собственно, примерно с этим лозунгом к власти и пришел Борис Ельцин. Скорая приватизация и запуск рыночных механизмов премьер-министром Егором Гайдаром были призваны сделать невозможным возврат к плановой экономике и к отъему имущества. Новая российская Конституция во многом копировала досоветскую царскую Конституцию, в которой роль самодержца отводилась президенту. Казалось, особенно после победы над коммунистами на выборах, что дверь назад в СССР надежно забаррикадирована.

Но уже с этой стороны двери выяснилось, что «ельцинскими» реформами многие не довольны. Один из самых последовательных критиков «реформ Ельцина-Гайдара» Григорий Явлинский говорил, что криминальная приватизация привела и к свертыванию демократических институтов (с выборами, свободными СМИ и независимым судом), и к военной экспансии за границы страны.

В путинских идейных нарративах негласно победил «проект русского мира», где много что есть от солженицынских идей (хотя, конечно, эти идеи никакого военного пути не оправдывали, поскольку были сформулированы ещё до распада СССР). Можно сказать, что «проект русского мира» — это все тот же анти-проект, основанный на разрушении коммунистического прошлого и частичной реставрации монархического позапрошлого, но не ориентированный на поиск сложного будущего.

Церковь выходит из сна?

Монотеистическое мировоззрение, согласно которому разные явления, происходящие в мире, имеют причиной единую жизненную личностную Силу, предполагает соединенность церковной и общественно-политической жизни как «верхнего» и «нижнего» этажей некоего единого духовно-материального общественного «здания». Конечно, политическая жизнь не может быть в прямом смысле проекцией церковной жизни (как и наоборот), но определенная связанность одного с другим тоже прослеживается.

Библейская тема исхода естественным образом обращает нас к духовной наследнице Библии — Церкви. Обратимся к церковной истории постсоветского времени и посмотрим, что происходит здесь.

Надо сказать, что в Церкви сам советский опыт многими воспринимался как аналог библейского Вавилонского плена, который по времени продлился примерно столько же. С одной стороны, в библейские времена плен был наказанием за грехи, с другой стороны, он дал возможность религиозному обновлению, когда на выходе из плена появился «святой остаток» с новыми формами и новыми акцентами в духовной жизни.

Эти новые формы и новые акценты в 80-90-е годы были представлены, в основном, в кругах, связанных со священниками Александром Менем и Георгием Кочетковым. Можно сказать, что здесь была явлена некая новая норма церковной жизни. Некоторые аспекты церковности и благочестия, существенные для большинства других православных приходов и общин у «меневцев» и «кочетковцев» оказываются приглушенными. И отец Александр Мень, и отец Георгий Кочетков в своей практике обращаются, прежде всего, к раннему христианству, к Евангелиям и апостольскому веку в истории Церкви. Послебиблейские тексты и практики, каноны и обычаи, предание во всей его совокупности не отвергается, но именно приглушено. Акцент делается на катехизации, общинной жизни, духовном образовании, изучении Писания, участии в евхаристическом возрождении… В этих кругах востребованными оказываются и труды представителей т.н. парижской богословской школы.

Этот опыт в 90-е годы многими влиятельными представителями Русской православной церкви клеймился как маргинальный и токсичный, но со временем всё большее количество верующих стали ориентироваться на него как на некий образец, заимствуя, если не все, то хотя бы некоторые элементы этого опыта. Сейчас уже с уверенностью можно сказать, что этот путь неиерархической общино-центричной жизни не воспринимается как что-то инородное в Церкви. Появилось довольно много православных культурно-просветительских центров и церковных общин, которые так или иначе ориентируются на него.

Однако при этом церковное возрождение как возврат к дореволюционным формам церковного благочестия в количественном отношении существенно доминирует. Именно изнутри этого не обновлённого, застывшего в рабстве обряду и букве канона православии и слышится основная поддержка Путина и СВО. Идея симфонии Церкви и государства воспринимается как моральное основание поддержки Церковью деяний государства.

В Преображенском содружестве малых братств, основанном о. Георгием Кочетковым, в последнее время происходит попытка осмысления русской идеи как таковой. В основе этого осмысления также, как у Солженицына, лежат принципы антикоммунизма и национального покаяния за прошлое. Можно, наверное, сказать, что о. Георгий Кочетков — духовный лидер с директивным способом духовного руководства. В этом отношении он похож на библейского Моисея. Своей энергией идти вперед, не возвращаясь к «египетскому мясу», он бескомпромиссен и отсекает на корню как наветы «волков в овечьей шкуре» (церковное возрождение в дореволюционных формах), так и внутреннюю оппозицию («бунт Корея»). В ПСМБ не предполагается диалогизм и конкуренция идей. При этом, те, кто находятся в движении, конечно, испытывают особое вдохновение от причастности к осуществлению возрождения подлинной в глубинном смысле церковной жизни.

Но, опираясь на размышления Пинхаса Полонского, можно задаться вопросом: этот ли тип лидерства необходим для жизни в «Земле обетованной»? Не секрет, что многими ПСМБ воспринимается как транзитный орден. Тысячи людей прошли через оглашение и получение духовного образования (пожалуй, в лучшем богословском ВУЗе страны — Свято-Филаретовском Институте), но остались в братстве и нашли там свое служение не более 20%. Трудно долгое время находиться в движении, где господствуют формы послушания и служения, но без самостояния, внутрибратского диалога и конкуренции идей.

В кругах, связанных с именем о. Александра Меня, ситуация немного иная. В постменевских общинах и библейских группах есть диалогизм и открытость, есть движение в сторону диалога культур, конфессий, религий. Отсутствует зацикленность на русской идее. Но есть откат к приходоцентричным формам церковной жизни с их клерикализмом, обрядоверием, каноническим «талмудизмом», с особым ароматом подпольного православного мирка с эзоповым языком, внутри которого прихожане заняты только тем, как бы не прогневить церковное начальство.

Бонхеффер или Аденауэр?

Конечно, современная ситуация в русском православии уникальна. Но иногда её сравнивают с ситуацией в немецкой церкви 30-40 гг. прошлого века. В то время церковь в Германии разделилась, по сути, на две части: Исповедующую церковь (меньшинство) и т.н. рейхцерковь, которая поддерживала начинания Гитлера, в том числе богословские антисемитские нововведения. Важно заметить, что экклезиологически лютеранская немецкая церковь позволяет такое разделение. Меньшая часть общин во главе со своими пасторами присоединилась к Исповедующей церкви, а большая часть к рейхцеркви.

В РПЦ же дискуссия о поддержке или не поддержке действий существующей власти не предполагается. Монархический епископат здесь не допускает разномыслия.

Если кто-то придерживается точки зрения, отличной от патриаршей, он либо молчит, либо его лишают сана (если речь идет о клириках). Поэтому «путь сопротивления», взятый на вооружение в кругах, к которым был близок Дитрих Бонхёффер, вряд ли возможен именно как путь от имени официальной церковной институции. Это не означает, что исключены отдельные проявления исповедничества и бескомпромиссности.

Ни Бонхеффер, ни близкие к его взглядам люди, как ни старались, не смогли препятствовать нацизму. Как известно, 9 апреля 1945 г. Дитрих Бонхёффер погиб через повешение в концентрационном лагере Флоссенбюрг по специальному распоряжению Гитлера. Однако, уже после окончания Второй мировой войны в Германии началось переосмысление нацистского периода церковной истории. Появилось «богословие после Освенцима». Во многом благодаря усилиям Конрада Аденауэра был создан Христианско-демократический союз (ХДС), в котором немецкие католики и протестанты, объединившись и примирившись в единой партии, смогли отстаивать христианские ценности. Объединенная христианская партия теперь могла побеждать на выборах.

В 1949 г. выдвинутый ХДС Аденауэр становится федеральным канцлером и остается им до 1963 г. При нем удалось восстановить Германию и направить её на путь устойчивого мирного демократического развития.

На что мы можем надеяться?

Есть три кардинальных вопроса Иммануила Канта, в которых, по мнению философа, выражены «все интересы разума»: «Что я могу знать?»; «Что я должен делать?»; «На что я могу надеяться?». Возьмем третий вопрос и перефразируем его применительно к нашему первоначальному вопросу. Сформулируем его так: войдёт ли «русский Моисей» в «Землю обетованную» и, если да, то как и когда?

Еврейский опыт говорит нам, что должно вырасти новое поколение исхода, не знавшее рабства, и должен появиться новый тип лидерства. Немецкий опыт подчеркивает, что тирания как новая форма власти фараона несовместима со свободной жизнью. Также не имеет будущего идеология, опирающаяся на односторонность.

Однако оба этих опыта оптимистичны: новая жизнь в «Земле обетованной» возможна.

При этом на второй вопрос «Что я должен делать?» во времена Моисея был дан однозначный ответ: надо учить народ, готовить его к новой жизни.