Хунвейбины, ковбои и друзья Анны Франк: три книги на «Мосту»

Цзоу Цзинчжи «Дом номер девять»

Перевод: Ольга Козлова
Polyandria NoAge

Пожилая женщина кончает жизнь самоубийством, разрезая себе горло ножницами, чтобы не вызвать лишних подозрений к своей семье. Мальчик решает усиленно кормить курицу, чтобы превратить её в своего рода утку по-пекински, но та умирает. Желая стать хунвэйбинами, подростки платят последние деньги за нарукавные повязки и начинают следить за своими соседями… Это не маленькие антиутопии, а только некоторые из сюжетов детства Цзоу Цзинчжи — писателя и драматурга — в Пекине. Наверно, первый вопрос, который возникает в связи с этим: что же тоталитаризм сделал с детством? И «Дом номер девять» на него отвечает.

Напомню главную событийную канву китайской «культурной революции». Доведя Китай до катастрофического положения в результате политики «Большого скачка», Мао Цзэдун испугался за собственную власть — возможно, действительно пошатнувшуюся — и изобрёл один из самых страшных по своему эффекту и эффективности методов удержать её. Фактически он переложил вину за неудачу «Большого скачка» на старшее поколение, к которому принадлежали многие представители «враждебных классов» — и столкнул его с младшим. Теперь взросление второго оказалось чудовищным образом сопряжено с насилием против первого.

Насилие это принимало всё более и более жуткие формы, когда фактически массовый террор осуществляли прежде всего не специальные карательные органы, а так называемый «простой народ».

Цена великой утопии: проработки и самокритика, чтобы человек сам изменил своё сознание.

Взросление через насилие — это своего рода игра в шпионов и разведчиков: подростки-хунвэйбины преследуют, а иногда и избивают своих «врагов», переживая радость от групповой идентификации. Насилие переходит под разными формами из одного текста в другой, меняя только степень жестокости и осознанности. Впрочем, у рассказчика всё равно подспудно есть чувство несправедливости того, что происходит — иначе эта книга не появилась бы на свет. Если первая часть книги происходит в Пекине, то вторая — в деревне, а главный герой, который вчера был хунвэйбином, сегодня должен уже сам себя перевоспитать, также словно зависая между двумя поколениями — всё-таки пишет он задним числом, умея поставить себя на место и тех, и других.

В одном из рассказов Цзоу Цзинчжи юные хунвэйбины видят родителей одного из своих знакомых, как те занимаются сексом и между делом обсуждают покупку нового велосипеда. С точки зрения наблюдателей, это возмутительно: взрослые не только делают нечто постыдное, но и могут позволить себе велосипед — для юных коммунистов это предмет роскоши. Из таких сюжетов — обыденных и из ряда вон выходящих — причудливое полотно развёртывается вширь, как свиток с китайской живописью. Придать ему целостность — задача читателя.

По жанру перед нами столь популярный ныне автофикшн, однако необычный. Цзоу Цзинчжи пишет спустя много времени после того, как всё уже случилось, и имеет дело скорее с историческим воображаемым, чем с исторической реальностью. При этом благодаря уже отмеченной примеряющей интонации в его текстах есть и терапевтическая функция: чтобы изжить травму, её надо перевести в область памяти, а для этого соответствующем образом описать.

Форма романа в рассказах — метафора разбитой на части памяти.

Кристофер Ноултон «Земля ковбоев: Настоящая история Дикого Запада»

Перевод: Евгений Поникаров
«Альпина нон-фикшн»

Книга, которая развивает мифы — и реконструирует куда более интересную реальность. Неслучайно и название в оригинале: «Королевство скотоводов. Скрытая история Запада ковбоев». Ключевое понятие для Дикого Запада — то есть для другой, не либеральной, исторической традиции и культуры США — фронтир, подвижная граница. По мере смещения на запад он увлекает за собой всё больше местного населения пограничных штатов, пусть и в поисках наживы.

Происходит новое открытие, завоевание и самоколонизация Америки. Осуществляют всё это люди, которые уже не очень верят в «явное предначертание» владения всем континентом, но у них есть оружие и деньги. И вскоре после 1865 года — окончания Гражданской войны — они находят в перегоне скота на новые земли источник фантастической прибыли. Так и начинается классический период ковбоев, растянувшийся примерно на сорок лет — долгое время по меркам молодого государства.

Что же нового — или не очень — мы узнаём о ковбоях из книги?

Далеко не всегда продвижение на запад совпадало с политикой переселения индейцев, которую с современной точки зрения можно назвать геноцидом. Наоборот, как показывает Кристофер Ноултон, небольшие сообщества ковбоев старались по возможности избегать конфликтов с коренными американцами — в конце концов, от этого зависело само их выживание.

Ковбоям в целом было проще, чем солдатам и офицерам, находить общий язык с индейцами, так что среди них появились даже и первые этнографы-любители, создавшие ценные описания племён, их жизни и обычаев.

Интересный факт: в охоте на бизонов — бессмысленной и беспощадной — принял участие великий князь Алексей Александрович, четвёртый сын императора Александра Освободителя.

Терпимо относились ковбои не только к коренным американцам. В их собственной среде вооружённое насилие было крайней мерой, а печально известные «ганфайтинги» — домыслом вестерном. Ковбои были слишком малочисленны, чтобы позволить себе участвовать в перестрелках — из наличия оружия ещё не следует необходимость его применения. Следить за тем, как эти небольшие, но создавшие свою культуру и традиции сообщества самоуправлялись, очень интересно. Маленькие городки с обязательными салунами, возникавшие вдоль железных дорог — тоже часть этой истории.

На свой лад ковбои на западе были новой версией тех самых колонистов, что некогда осваивали и восточное побережье США. Даже из тех описаний, которые приводит Кристофер Ноултон, ясно, что их ценности во многом совпадали: опора на собственные силы, взаимопомощь в сообществах (что полностью расходится с устоявшимся представлением об американском индивидуализме), независимость от центральной власти. Нетрудно догадаться, что в этих условиях рождался считающийся традиционным электорат республиканской партии: привыкшие рассчитывать во всём на себя люди не хотели зависеть от федерального правительства — пока оно соблюдало «правила игры».

«Золотой век» ковбоев не мог повториться. Для того, чтобы он вообще стал возможен, должно было совпасть слишком много факторов: «открытие дверей» на Дикий Запад, закон о гомстедах, практически бесплатно передававший в руки граждан огромные земельные участки, желание многих южан переселиться после поражения в Гражданской войне, бизнесмены, готовых вкладываться в рискованные предприятия — и даже строительство железных дорог, которые облегчили перевозку скота и мяса. После того, как условия изменились, наступил упадок — такой же быстрый, как и взлёт. В этом смысле «короли скотоводов» выглядят последним анахронизмом рубежа веков — и эпох.

Это последнее массовое сельскохозяйственное движение модерна в западном мире, которое только и было возможно в США.

К концу XIX века это движение обеспечило исключительно быстрое освоение Запада США, сформировало новый рынок торговли скотом, создало ранчо — второй, после фермы, образец американского хозяйства — и изменило рацион: на столе даже небогатых американцев всё чаще стало появляться мясо.

Столь же важно историческое наследие ковбоев. Они обеспечили устойчивый — хотя и далеко не самый реалистичный миф — о героях-одиночках, проникавших на Дикий Запад. Он сыграл важную и неоднозначную роль в американской самоидентификации в первой половине XX века, но сейчас подвергается справедливой ревизии.

Бас фон Бенда-Бекман,«После «Дневника» Анны Франк: Судьбы обитателей Убежища»

Перевод: Екатерина Торицына
«Книжники»

Казалось бы, об Анне Франк известно всё, что можно найти в уцелевших источниках. Трагическая ирония: по мнению некоторых историков, Холокост — самое документированное событие мировой истории. Однако даже здесь можно узнать кое-что новое и, судя по всему, так будет продолжатся ещё не один десяток лет.

Почти любой рассказ о прошлом одной семьи звучит сегодня как детектив. История родных и близких Анны Франк — не исключение. К сожалению, это повествование фрагментарно, а недостающие части приходится реконструировать, но в какой-то момент возникает и новое целое. Уже знакомый с «Дневником» читатель откроет для себя необычные пересечения, а главное — сможет как будто посмотреть за страницу уже известного текста. Но обо всём по порядку.

Исследование Баса фон Бенды-Бекмана прослеживает судьбу всех родных и близких Анны Франк, задержанных после того, как было раскрыто убежище еврейской семьи за шкафом (кстати, до сих пор так и не ясно, кто на них донёс). Читая о том, кто, когда и в какой концентрационный лагерь был направлен, поневоле поражаешься тому, как много свидетельств преступления осталось — мы можем найти следы всех людей круга Анны Франк, хотя и не всегда пройти по ним до конца. Автору удалось реконструировать не только время и место трагедии, но и другие обстоятельства, делавшие события Холокоста страшной повседневностью.

Поезда идут по расписанию, людей сортируют, распорядок дня неукоснительно соблюдается — конечно, до поры — и эта механизация убийства даже сегодня производит огромное впечатление, особенное усиливающееся через историю одной семьи.

Механистическая метафора не случайна, ведь далеко не всегда речь идёт о лагерях уничтожения — с самого начала Анна и её родные и близкие оказались в транзитном лагере. Причудливым образом история сложилась в трагический круг, закончившись тем же, чем и началась — поездами: Отто, отец Анны и Марго «почти ежедневно ходил к Центральному вокзалу встречать поезда, на которых возвращались те, кто не погиб в лагерях. Он ходил с фотографиями своих дочерей в поисках того, кто, может быть, видел их и мог бы ему рассказать, что с ними случилось».

Бас фон Бенда-Бекман прекрасно работает с историческими источниками и черпает из них так много, как только возможно — при этом ничего не домысливая. Параллельные истории становятся необходимы, когда нельзя найти какие-то детали, так что приходится обращаться к уже известным фактам о судьбах других людей в Холокосте. Общего между ними больше, чем различного, хотя ключевые нарративы всё равно принадлежат выжившим, и «Дневник» Анны здесь исключение. Автор признаёт, что возможно, её история отодвинула некоторые другие в сторону, превратившись сама в один из символов Холокоста — но и притянув к себе великое множество подробностей, которые в ином случае остались бы неизвестными.

Пожалуй, одна из самых удивительных черт Холокоста, показанная в книге Баса фон Бенды-Бекмана — встречи в концентрационных лагерях людей, знакомых и в обычной жизни, но привезённых иногда с разных концов Европы. Среди них было много свидетелей жизни семьи Франк в лагерях. Вместе с ними и их близкими мы перемещаемся по нескольким концентрационным лагерям, среди которых Аушвиц и Берген-Бельзен. В последнем, где и оборвалась жизнь сестёр Франк, был особый пересыльный лагерь, в котором царил смертельный беспорядок:

«Женщины спали в палатках на грязной соломе, зараженной вшами. Света не было, воды зачастую тоже. Роль уборной выполняла выгребная яма. Чтобы не упасть в нее, надо было держаться за вкопанный на краю шест. Палаточный лагерь находился вблизи полигона вермахта, стрельбу было слышно постоянно».

Это описание — как и многие другие — противоречит устоявшимся представлениям о немецком «орднунге» и как будто напоминает, что даже за самой бездушной фабрикой смерти всё рано были живые люди. К сожалению, в рассказе о родных и близких Анны Франк нет места историям спасения — только выживания.

Зачем нужно пытаться в деталях реконструировать эту историю, говорит сам автор: «Творимый нацистами геноцид европейских евреев не только растаптывал человеческое достоинство и жизни, но был в то же время сознательной попыткой стереть все следы индивидуальной судьбы людей, их опыта и воспоминаний. А значит, любая крупица знаний, какой бы малой она ни была, — если она делает этот опыт более конкретным и дает лучшее понимание, что переживали отдельные личности и какой была судьба жертв Холокоста, — представляет из себя большую ценность не только для истории, но и для нравственности и человечности в целом».

Последние открытия позволили немного точнее датировать гибель Анны и Марго от тифа и общего истощения: «Судя по всему, Марго не дожила до своего девятнадцатого дня рождения, 16 февраля 1945 г. То же касается и Анны Франк, болезнь которой, если верить свидетелям, видевшим ее незадолго до смерти, в то время тоже дошла до поздней стадии, так что Анна умерла всего через несколько дней после Марго. Таким образом, они, видимо, умерли более чем на месяц раньше того дня, который принято считать датой их смерти».