«Мы думали переждать войну «под русскими», но попали в сталинский большевизм». К 85-летию советской аннексии Балтии

Насколько историю определяют объективные закономерности, а насколько — воля отдельных людей? Кажется, учёные никогда не придут здесь к универсальной формуле, которая чётко бы объяснила соотношение второго к первому. Суровая правда в том, что порой великие (и трагические!) события начинались со внешне безобидных поступков довольно заурядных личностей.

В случае с советской аннексией Балтии такой «Аннушкой» стал командор-подпоручик (капитан 3-го ранга) польского ВМФ Генрих Клочковский. Своё «масло» он разлил, пришвартовавшись в Таллинне 15 сентября 1939 года. В те дни в Эстонии ещё надеялись тихо пересидеть большую войну в нейтральном статусе, а для Польши Вторая мировая шла уже вторую неделю. Клочковский командовал субмариной Orzeł («Орёл») - едва ли не самой современной и оснащённой подлодкой своего флота. Но в сентябре 1939-го он с завидным упорством избегал участия в боевых действиях против германских кригсмарине.

Клочковский вёл себя странно: он ссылался на острые боли в желудке и при этом не передавал командования кому-либо другому. Наконец, 13 сентября офицер объявил начальству и подчинённым, что поведёт «Орёл» в Таллинн. Возможно, командиру — как выходцу из Российской империи и уроженцу Санкт-Петербурга — это место казалось почти что родным. Клочковский рассчитывал показаться там врачам, в то время как его команда смогла бы заменить забарахливший электрокомпрессор субмарины. И в ночь на 15 сентября эстонские военные после недолгих колебаний пустили поляков в гавань Таллинна.

Хозяева дали гостям на всё про всё двое суток. Клочковский проследовал в госпиталь, на берег отправился и старый электрокомпрессор «Орла». Но в те же предрассветные часы на Таллинн надавил Третий рейх, и эстонцы спасовали. Ещё до полудня всё того же 15 сентября местные офицеры объявили временному командиру подлодки капитану (аналог лейтенанта флота в российской традиции) Яну Грудзинскому, что его люди, как представители воюющей державы, интернированы нейтральной Эстонией. С «Орла» полагалось снять всё вооружение; эстонцы решили задействовать при этих работах арестованный экипаж и потому не увели иностранцев с их подлодки.

Упущение таллиннцев и использовал энергичный Грудзинский — кстати, как и его начальник, тоже выходец из Российской империи, только не петербуржец, а киевлянин. В ночь на 18 сентября поляки скрутили выставленную охрану, оборвали швартовы и вышли в море. Спохватившиеся эстонцы обстреляли «Орёл» с пулемёта и сбросили на него глубинные бомбы. Субмарина, в панике уходя от преследования, даже напоролась на волнорез, но всё равно оторвалась от преследователей.

Возле Швеции поляки по-джентльменски высадили на берег двух своих пленённых охранников. Каждому на обратную дорогу дали по 50 долларов — неплохая компенсация по курсу тех лет. А спустя ещё несколько недель Грудзинский, несмотря на отсутствие карт (их во время остановки успели отобрать эстонцы), довёл «Орёл» до Великобритании. Англичане приняли союзную субмарину в состав Королевского военно-морского флота. К сожалению, боевой путь польских подводников вышел недолгим. Ещё до конца 1940 года «Орёл» со всем экипажем, включая нового командира, погиб под немецкими бомбами где-то на дне Северного моря.

Но какое отношение к польской авантюре имеет советская аннексия Балтии? Самое прямое. В конце сентября 1939 года Москва использовала «полёт «Орла»» как повод, чтобы надавить на Таллинн. Главу эстонского МИД Карла Сельтера не то пригласили, не то вызвали в Кремль. 24 сентября политика ждал неприятный разговор с советским коллегой Вячеславом Молотовым: мол, господа, у вас там недружественные нам вооружённые суда то швартуются, то убегают — так дело не пойдёт. До наших Кронштадта и Ленинграда от вас рукой подать, поэтому СССР нужны гарантии безопасности.

Спустя три дня Сельтер скрепя сердце подписал с восточным соседом «договор о взаимопомощи». В течение двух недель его примеру последовали политики двух других балтийских государств. Не пройдёт и года, как всех трёх республик уже не будет на политической карте мира.

Страна с потерянной столицей

Латвия, Литва и Эстония часто идут через запятую — как в хрониках прошлого, так и в новостных сводках современности. Конечно, отчасти это кажется несправедливым, ведь у каждой из этих стран свой язык, своя культура и свои традиции. Однако слишком уж часто три приморские страны подхватывали одни и те же ветра истории.

В 1918-1920 годах народы Балтии почти синхронно добились независимости по итогам войн на руинах Российской империи. Большевики тогда быстро признали три молодых несоветских государства-нации. Ещё в 1920-м дипломаты РСФСР подписали соответствующие мирные договоры в Москве (с Литвой), Риге (с Латвией) и Тарту (с Эстонией). В 1926-1932 годах эти документы дополнила серия пактов о ненападении между всё теми же странами Балтии и уже объединённым Советским Союзом.

Все три республики жили и развивались настолько благополучно, насколько позволяли тревожные годы Интербеллума. Правда, здесь нельзя не оговорить, что довоенная Литва, в отличие от двух северных сестёр, имела сразу две территориальные проблемы (и обе выстрелят в 1939 году!).

Во-первых, литовские власти не контролировали почти половину от прописанной в конституции территории. Речь об обширной дуге от польских Сувалок до современного белорусского Браслава — эти земли в 1920-1922 годах аннексировала возрождённая Польша. Причём недружелюбные соседи тогда захватили и заявленный литовской столицей Вильнюс. Властям балтийской страны ничего не оставалось, как перенести правительственные учреждения в Каунас, а боль от утраты древнего города стала лейтмотивом всей литовской политики.

Во-вторых, Литва сама поразбойничала поперёк неустойчивых границ, начертанных в Европе после Первой мировой. В 1923-м местные националисты присвоили Мемельскую (Клайпедскую) область со смешанным немецко-литовским населением; до Первой мировой эти места входили в состав Германской империи. Изначально Мемельланду полагалось существовать на правах подмандатной территории Лиги Наций, но местная французская администрация по сути сдала литовцам ненавистных «бошей». Раздавленная проигранной войной Германия тогда могла лишь сотрясать воздух.

А на рубеже 1920-х и 1930-х годов три страны Балтии попали в печальный общеевропейский тренд своего времени. Неустойчивые молодые демократии уступили место националистическим диктатурам. В 1926 году пример здесь подала Литва, спустя восемь лет ему почти синхронно последовали Латвия с Эстонией. Ко власти путём военных путчей одинаково пришли герои борьбы за независимость: литовец Антанас Сметона, латыш Карлис Ульманис и эстонец Константин Пятс. В советской и современной российской литературе их режимы называли и называют (про)фашистскими, но это больше пропагандистское клише.

Даже самая токсичная из балтийских автократий — персоналистское правление Ульманиса в Латвии — по монструозности дотягивала максимум до салазаровской Португалии. Сметона и Пятс действовали ещё мягче. При них и альтернативные выборы проводились, и независимая пресса функционировала, и еврейские общины не знали дискриминации, а местные тайные полиции работали исключительно против коминтерновского подполья. Отдельно подчеркну: крупные русские меньшинства в Латвии и Эстонии (около 8-10% населения) не подвергались никакой дискриминации и сохраняли абсолютную лояльность своим правительствам.

Неэффективный менеджмент

С 1934 года три географически и исторически близкие страны состояли в общем военно-политическом союзе — т.н. «Балтийской Антанте». Расчёт местных элит выглядел понятным: крепить связи с соседями, держаться подальше от великих держав и не лезть во внешние авантюры.

В 1936-1939 годах режимы Ульманиса, Пятса и Сметоны подчеркнули верность этим установкам через специальные законы о нейтралитете. В начале 1939-го Латвия и Эстония — в придачу к уже имевшимся пактам о ненападении с СССР — заключили аналогичные соглашения ещё и с Германией. Казалось, теперь уж они точно защищены от агрессии двух главных бузотёров тогдашней Европы. Но что Литва? В те же дни правительству в Каунасе пришлось пойти на совсем иной, куда менее приятный дипломатический контакт с Третьим рейхом.

Дело в том, что в Берлине после ремилитаризации Рейнской области, аншлюса Австрии и ликвидации Чехословакии, наконец, вспомнили о немцах Клайпеды-Мемеля. 20 марта 1939 года глава гитлеровского МИДа Иоахим фон Риббентроп ультимативно потребовал от литовских властей отдать рейху исконно немецкий Мемельланд. Режиму Сметоны не оставалось ничего, кроме как послушаться нацистов. Литва в одночасье лишилась и крупнейшего морского порта, и свыше 25% от национального промышленного производства.

«Судьбы Чехословакии было достаточно, чтобы убедить литовцев согласиться, и 23 марта стороны подписали документы о передаче [Клайпедской области]. Немецкие войска вошли на территорию Мемеля в тот же день, а днём Гитлер лично прибыл туда на военном корабле, чтобы поприветствовать ликующих местных немцев»

- Ричард Эванс, британский историк

«Мемельнаш» подсветил слабость балтийских стран: в случае большой беды любой из них достанется лишь сугубо моральная поддержка от соседей. Британии с Францией этот регион неинтересен, а Германия с СССР готовы играть здесь поверх всех линий на политической карте. Причём эта игра уже начиналась, и первый её крупный акт хорошо известен. 23 августа 1939 года в Москве Молотов и Риббентроп подписали печально известный пакт с секретным протоколом: две диктатуры разделили Восточную Европу на «сферы обоюдных интересов».

Изначально Балтия не предназначалась СССР целиком: Литву два министра иностранных дел определили в гитлеровскую «сферу». Но торги между дипломатами продолжились, и конфиденциальный протокол к советско-германскому договору о дружбе и границах от 28 сентября 1939-го отнёс Литву к сталинской зоне. В обмен Москва отказывалась от притязаний на польские Люблинское и Варшавское воеводства. Как видно, в Кремле посчитали контроль над всей Балтией важнее, чем проникновение вглубь уже уничтоженного Польского государства.

И советский НКИД ещё полтора года продолжал собирать балтийскую мозаику. Известно, что Мариямпольский уезд — юго-запад современной Литвы, часть уже упомянутой «серой зоны», которую в Интербеллум контролировала Польша — Москва в январе 1941-го выкупила у Берлина за $ 7,5 млн золотом. Да-да, великий государственник Сталин заплатил немцам свыше $160 млн по современному курсу за территорию, которую вермахт спустя пять месяцев захватит в первые же часы агрессии против Советского Союза.

Вы что, хотите как в Польше?

На момент Мариямпольской сделки балтийские страны уже жили в статусе советских республик. Но как именно их подчинил себе Кремль? Если Гитлер в подобных кейсах шёл напролом, то Сталин разыгрывал юридически более тонкие комбинации. И спустя 85 лет у неосталинистов действительно есть формальные основания рассуждать о «добровольном вхождении» в СССР со стороны Литвы, Латвии и Эстонии.

18 сентября 1939 года начало процессу положил упомянутый в начале статьи «полёт «Орла»». После побега польских подводников из Таллинна эстонского министра иностранных дел Сельтера позвали в Москву, а сталинский агитпроп параллельно раскрутил новость, что в те же числа в Финском заливе неустановленная подлодка торпедировала мирный советский пароход «Металлист». Природа инцидента с «Металлистом» до сих пор представляет загадку. Не то кораблекрушение полностью было мистифицировано, не то советские моряки всё же инсценировали потопление собственного корабля.

В любом случае, Сталин и Молотов получил повод для давления на эстонцев. Дескать, даже если «Металлист» подбили не поляки, то нет гарантий, что Таллинн снова пропустит потенциально враждебных СССР военных. Сельтер уверял, что у него на родине после казусом с «Орлом» сделали нужные оргвыводы — и министр не лгал, в Эстонии действительно ушли в отставку и главком ВМФ, и его начштаба. Но советские собеседники в ответ дали понять, что ждут более основательного шага навстречу — подписания договора о взаимопомощи.

Выражаясь фигурально, Советы приставили к эстонскому виску пистолет. На Псковщине и в Беларуси уже разворачивались части 8-й Красной армии. У берегов северной Балтии замаячили военные корабли СССР. В Таллине смирились с неизбежным, и 28 сентября Сельтер подписал навязанный ему документ. Как и в случае с советско-германскими договорами, самое интересное здесь таилось в секретном протоколе.

Эстония «на время войны в Европе» обязывалась принять у себя базы сухопутных войск, военного флота и авиации СССР общей численностью до 25 тысяч бойцов — в полтора раза больше численности собственной армии. Другими словами, эстонское правительство с выкрученными руками приглашало РККА на оккупацию своей же страны.

Рассказывали, что Сталин на подписании акта был страшно доволен собой и бросил и без того разбитому Сельтеру реплику в духе голливудского кинозлодея:

«Вы действовали мудро. С Эстонией могло бы получиться, как с Польшей. Польша была великой державой. Ну и где теперь она?»

Дальше ведомство Молотова, используя эстонскую покладистость как прецедент, навязало аналогичные пакты Латвии и Литве (5 и 10 октября, соответственно). Последней даже полагался бонус: Советы передали правительству Сметоны оставшийся после раздела Польши вожделенный Вильнюс с окрестностями. Правда, дар этот был с подвохом — за время короткой оккупации города красноармейцы успели выгрести оттуда всё ценное, от промышленного оборудования до ценных товаров с витрин магазинов.

Осенью 1939-го три страны Балтии вовсю принимали эшелоны советских военных. Нельзя не признать, что по форме это мало напоминало «нормальную» оккупацию. Первые контингенты красноармейцев везде встречали с почётными караулами и при сдержанном одобрении публики. Доживавшие своё автократии Пятса, Сметоны и Ульманиса изо всех сил делали вид, что всё идёт по плану.

И демография, и демократия

За соглашениями осени 1939 года не последовало немедленной аннексии. Кремль милостиво дал просуществовать Литве, Латвии и Эстонии в качестве независимых государств целых восемь месяцев.

«Часть [литовской] оппозиции радовалась нововведениям. Оптимисты ещё надеялись, что, избежав кровопролития, Советский Союз в худшем случае оставит Литве хотя бы статус сателлита наподобие Монголии. […] Возможность оказаться «под русскими» и переждать таким образом невзгоды войны понималась как временное возвращение в Россию времён Николая II, а тоталитарная суть большевистского режима не осознавалась вообще»

- Альфонас Эйдинтас, литовский историк

По всей видимости, агонию трёх государств чуть отсрочило упорство правительства по другую сторону Финского залива — в Хельсинки. Дело в том, что всё той же осенью 1939-го большевики пытались навязать неравный договор «О взаимопомощи и дружбе» ещё и Финляндии. Северянам предложили пустить к себе советские войска и уступить СССР часть территории. Но действующее правительство Аймо Каяндера расценило сталинские требования как угрозу национальному суверенитету. В итоге Советы потеряли терпение и напали на соседей, а финны ценой ожесточённой 105-дневной Зимней войны всё-таки отстояли свою независимость. Однако вплоть до весны 1940-го балтийские вопросы отошли для Кремля на второй-третий план.

Мог ли финский пример воодушевить жителей Балтии на сопротивление Советскому Союзу? Едва ли. Во-первых, северная страна по площади вдвое превосходила вместе взятые Литву и Латвию с Эстонией. Финны могли позволить себе роскошь сперва пустить РККА на свои земли, потом дать там агрессорам серию битв и затем откупиться уступкой 10% довоенной территории. Ни одна из балтийских стран пойти на такое не могла — площадь утраченных Финляндией территорий (около 40 тысяч км2) почти достигала размеров Эстонии целиком.

Во-вторых, финнов было банально много — около 4 миллионов человек, в несколько раз больше, чем тогдашних литовцев, эстонцев или латышей по отдельности. Следовательно, Хельсинки мог отмобилизовать в разы больше молодых мужчин, чем их коллеги из балтийских столиц. В-третьих, со спины Финляндию прикрывала нейтральная Швеция, которая пропускала к соседям поставки западного оружия и иностранных добровольцев. Балтия же к концу 1939-го оказалась со всех сторон окружённой Третьим рейхом и Советским Союзом.

Ну и, наконец, last not least: межвоенная Финляндия политически представляла демократию, а не автократию. Там правительство не могло, как в Балтии, убрать из актуальной повестки вопросы готовности страны к большой войне и претензий со стороны СССР. Да, правившая в Хельсинки левоцентристская коалиция лишний раз не педалировала эти темы, но правая оппозиция постоянно держала власть, армию и народ в тонусе. Поэтому осенью 1939-го провал переговоров в Москве финны встретили не в отчаянии, а с решимостью воевать. В странах Балтии же с подачи правящих режимов превалировало всеобщее «лишь бы не было войны».

Советизация стахановскими темпами

Но войны действительно не случилось. К началу лета 1940 года НКВД инфильтровал Литву, Латвию и Эстонию своей агентурой, которая навела мосты с полезными людьми. Как отмечают латышские историки, в период ЛатССР заслуженные чекисты порой прямо указывали в анкетах на соискание персональных пенсий «подвиги» вроде такого: «В мае 1940 года в составе опергруппы был направлен в Латвию для нелегальной разведдеятельности, чтобы установить Советскую власть».

В конце же мая 1940-го Советы приступили к окончательной аннексии. Только на этот раз большевики начали не с Эстонии, а с Литвы, бездоказательно обвинив местное правительство в похищении двух красноармейцев, тайных связях с Германией и мобилизации ультраправых боевиков. 7 июня премьер-министр Антанас Меркис прибыл в Москву, где с колёс попал под жёсткий прессинг Молотова — мол, литовское правительство не выполняет взятых на себя обязательств, поэтому советская сторона желает видеть в Каунасе более ответственных политиков. Неготовый к такому повороту Меркис пал духом. Премьера в Москве экстренно сменил более стойкий глава МИД Юозас Урбшис, но тому сразу выдвинули ультиматум: Литва меняет состав правительства и соглашается на ввод неограниченного контингента советских войск.

14 июня 1940-го не имевший каких-либо альтернатив Урбшис принял советские условия. 15-16 июня аналогичные ультиматумы получили власти в Риге и Таллинне. Там реакция ожидаемо оказалась схожей, хоть оба режима и сохраняли хорошую мину при очевидно проигранной игре. Как заявил в одном из своих последних радиообращений к народу латышский диктатор Ульманис: «Вы остаётесь на своих местах, а я остаюсь на своём». Единственным из трёх лидеров к сопротивлению большевикам призвал литовец Сметона. Но и он не нашёл понимания даже в собственном правительстве — в итоге президент бежал из страны вместе с семьёй и немногими соратниками.

В середине июня в трёх республиках начали работать новые «народные правительства». Там советские спецслужбы сделали ставку не на вышедших из подполья коммунистов, а на беспартийных интеллектуалов, критиковавших старые режимы с левых позиций. Разумеется, эти приятные персонажи служили ширмой, за которой реальные дела вершили ветераны местных компартий и их кураторы из СССР. К слову, советизацию Балтии направляли не абы кто, а вполне видные сталинисты: в Литве ей ведал чекист Владимир Деканозов, в Латвии — прокурор Андрей Вышинский, в Эстонии — начальник Ленинграда Андрей Жданов.

Три большевика экстренно готовили безальтернативные выборы в местные парламенты, одинаково назначенные на середину июля 1940-го. Электоральная процедура должна была сыграть роль плебисцита, который бы засвидетельствовал единодушный восторг жителей Балтии от состоявшейся оккупации. Поэтому в бюллетени допускали фамилии только представителей прокоммунистических «Союзов трудового народа». Интересно, что в ходе агитации советские кураторы строго запрещали коллаборантам любые намёки на скорое вхождение республик в состав СССР.

«Голосовать на выборах можно было за единственный официальный список «трудового народа» — с одинаковыми программами во всех трёх республиках. А голосовать приходилось, так как каждому избирателю в паспорт ставился штамп. Отсутствие штампа удостоверяло, что владелец паспорта — это враг народа, уклонившийся от выборов и тем самым обнаруживший свою вражескую сущность»

- Чеслав Миклош, польско-литовский писатель, очевидец событий

В итоге процедура 14-15 июля ожидаемо дала заведомо недостижимые результаты. В Эстонии за «Союз» официально проголосовали 93% граждан при явке в 84 %, а в Латвии — 97 % при явке в 95%. Но и этот результат превзошла Литва — 99% при явке в 95,5 %.

21-22 июля 1940-го три новоизбранных «парламента» объявили свои республики социалистическими и приняли декларации о вхождении в Советский Союз. 3-6 августа Верховный Совет СССР удовлетворил их просьбы. Тем временем в Балтии вовсю шла полновесная советизация: с введением жёсткой цензуры в СМИ и культуре, повальной национализацией в экономике, антирелигиозной кампанией и чистками всех потенциальных врагов — верующих, землевладельцев, лавочников, членов антикоммунистических групп и др.

Их пиком стала Июньская депортация 1941 года — высылка в Сибирь и Казахстан более 40 тысяч жителей Литвы, Латвии и Эстонии разных национальностей. Чекисты провели эту акцию по анкетным данным в административном порядке. «Отобранных» людей и их домочадцев буквально поднимали с кроватей, без возможности опротестовать решение и с минимальным временем на сборы. Для жителей Балтии во многом именно память об этом событии определила отношение к советской власти на поколения вперёд.

***

Присоединение балтийских стран к СССР летом 1940 года ретроспективно смотрится как одна из худших сделок в мировой истории. Три небольших народа надеялись ценой ограничения свобод пересидеть трудные времена за спиной у могучей империи. А власти самой империи рассчитывали задаром приобрести промышленно развитый плацдарм для дальнейшего продвижения вглубь Европы.

В итоге первая сторона получила полное уничтожение собственной государственности, а вторая — потенциально мятежный и вечно недовольный регион в стратегически важном приграничье. Если при Сталине советские порядки в Балтии вбивали силой, то преемники диктатора вынужденно перешли к «закармливанию» трёх республик, искусственно обеспечивая там лучший уровень жизни, чем в остальном Союзе при таком же гражданском бесправии. Подобная политика заставляла большинство латышей, литовцев и эстонцев терпеть СССР, но нисколько не мотивировала считать его по-настоящему своим.

В последние несколько лет у части российской публики велик соблазн скатиться в виктимблейминг насчёт событий 1939-1940 годов. Мол, жители Балтии сами выбрали себе судьбу: и договоры подписали, и Красную армию к себе пустили, и за просоветских кандидатов на выборах проголосовали. Кого им за это винить, кроме своих же подслеповатых и трусливых правительств? Действительно, с формальной стороны сталинский режим тогда не сделал ничего, что бы ему не позволяли власти Литвы, Латвии и Эстонии. Но на деле цену этим бумагам и процедурам прекрасно сознавали сами руководители СССР.

«Я вам должен сказать по секрету, что я выполнял очень твёрдый курс. Министр иностранных дел Латвии [Вильгельм Мунтерс] приехал к нам в 1939 году, я ему сказал: «Обратно вы уж не вернётесь, пока не подпишете присоединение к нам».

Из Эстонии к нам приехал военный (?) министр [скорее всего, здесь ошибка и речь о главе МИД Карле Сельтере], я уж забыл его фамилию, популярный был, мы ему то же сказали. На эту крайность мы должны были пойти. И выполнили, по-моему, неплохо. Я в очень грубой форме вам это представил. Так было, но всё это делалось более деликатно. […]

Надо же было как-то обезопасить себя. [Поэтому] нам нужна была Прибалтика…»

- Вячеслав Молотов, из серии интервью для журналиста Феликса Чуева в 1970-х годах

На главном фото — демонстрация сторонников присоединения Латвии к Советскому Союзу. Лиепая, лето 1940 года. Фото: Wikipedia / Kalnroze