«Опасный идеалист, опередивший время»: что общего у Робеспьера и Навального

Начну с цитаты: «В мае 2011 года Французское государство сообщило, что выставляет на аукцион Sotheby’s рукописи Робеспьера, а Общество робеспьеристских исследований совместно с Институтом истории Французской революции и рядом других учреждений и организаций открыло подписную кампанию. Набралась тысяча подписчиков, что позволило собрать сумму, необходимую для приобретения этих рукописей, хранящихся теперь в Национальном архиве. Каждый делал взнос сообразно своим средствам, осознавая значение истории Великой французской революции для строительства нашей Республики».

Необычно, не правда ли? Ведь речь идёт не о государственной монополии на историю (куда чем дальше, тем быстрее скатывается Россия). В свободной стране, где нет официальной идеологии, люди добровольно жертвуют свои кровные на документы о человеке, который… И вот тут начинаются вопросы. Что двигало этими людьми? Желание сохранить память о Робеспьере — что выдаёт их политические симпатии — или просто интерес к великой революции (отмечу, что французское государство не присваивает её себе, о чём можно судить хотя бы по архивной политике)? Какие бы чувства Робеспьер ни вызывал, он никого не оставляет равнодушным.

В оригинале сборник называется «Robespierre. Portraits croisés» — «Робеспьер. Перекрещенные портреты». Его авторы — современные историки под редакцией таких мэтров, как Филипп Бурден и Мишель Биар. О Робеспьере они пишут, как будто сняв дистанцию во времени: он для них не исторический деятель, а политик, идеи которого за 300 лет не утратили актуальности.

Перед нами молодой адвокат, который в провинциальном Аррасе ведёт дела небогатых и политических незащищённых людей. А уже через несколько лет обрушивается с риторическими громами и молниями на систему, порождающую неравенство. Здесь у российского читателя неизбежно возникает параллель с Алексеем Навальным.

Более чем за полвека до возникновения марксизма Робеспьер предсказывал необходимость изменения человеческого сознания для построения нового общества — именно в таком порядке. Правда, при этом всё равно получался замкнутый (и порочный) круг: чтобы произошло изменение сознания и насаждение добродетели, соответствующим образом должно измениться общество. А его изменение уже невозможно без участия каждого его отдельного члена. И вот уже перед нами Робеспьер, который всерьёз задумывается об образовании, чтобы воспитать гражданина. Он хочет сделать образование на базовом уровне не только всеобщим и бесплатным, но и качественным. Но у него нет времени. В какой-то момент Террор представляется Робеспьеру выходом из этого тупика.

Авторы сборника видят в Робеспьере изобретателя утопии, «настолько неосуществимой с политической точки зрения, что при столкновении с реальностью она не может не повлечь тысячи жертв, того самого Террора, приписываемого Неподкупному, опасному идеалисту, опередившему время, и предтече тоталитарных режимов XX века».

Якобинский Террор возник как ситуативное — и страшное — решение. Не можешь изменить систему — разрушь её.

Другой, экономической, утопией Робеспьер считал «чистый, строгий либерализм — за то, что он требует активного государственного вмешательства». Понятно, что современные неолибералы не согласились бы с ним в такой интерпретации их идеологии. Особенно в том, что касается «присущей человеку способности пользоваться по своему желанию всеми своими способностями: ее правилом является справедливость, а границами — права других». Следовательно, индивидуальная свобода для Робеспьера не безгранична: она не может препятствовать другому, а задачей общества является обеспечение возможности пользоваться этим естественным правом. Вновь попытка найти баланс между свободой и справедливостью. И вновь он попадает в самый нерв политической теории сегодня — о границах свободы и ответственности.

Требования, которые предъявляет Робеспьер к человеку и современности, были впоследствии не раз повторены в самой Франции. Но он был первым на этом пути, проложив идейный мостик между Просвещением, его самоотрицанием в виде революции и последующей эпохой. На свой лад это доказывает авторитетный историк Жак Ле Гофф, считавший, что феодализм в базовых своих проявлениях продлился до июля 1789 года. Не значит ли это, что Робеспьер был великим и кровавым завершителем той эпохи?

Главное качество, за которое ценили и ценят Робеспьера — честность. Неутешительный диагноз нашему времени, когда честных политиков, кажется, почти не осталось.

Между свободой и справедливостью, уравновешивая их, находится равенство — пожалуй, главная тема размышлений Робеспьера до революции, свойственная и близкая ему как человеку. На продолжительных судебных дебатах, выступая как адвокат, он излагает свой первый принцип: «Равенство — источник всех благ; крайнее неравенство — источник всех бед». Для современного мира, где неравенство растёт беспрецедентными темпами, актуально как ничто.

Авторы приводят другой, ещё более красноречивый пример уже из эпохи революции: «Когда депутаты пытаются сохранить в своих провинциях традиционное право отца на контроль распределения семейного достояния, их противники называют это предложение «порочной социальной системой», угрожающей как морали, так и принципу равенства на основе нового общественного порядка. Робеспьер принадлежит к ним, он яростно критикует патриархальную власть, считая ее вредоносной для отношений между отцами и детьми, которые должны основываться на «природе, заботах, нежности, нравах и добродетели отцов». Он даже предлагает, чтобы «собственность человека после его смерти возвращалась в распоряжение общества, ибо общество заинтересовано в равенстве». Робеспьер думает о равенстве в семье без малого за два столетия до того, как это стало мейнстримом в современном политическом дискурсе.

Выпавший ему исторический шанс кружил голову: фактически он был в шаге от того, чтобы воплотить свои идеалы в жизнь.

Едва ли не важнее, что свою теорию республики он создавал уже по ходу государственного строительства, то есть приспосабливая теорию к практике. И составители сборника единодушны в этом: «Ставя на первое место равенство прав, выступая за справедливое налогообложение, не покушающееся при этом на право собственности, упорно ведя почти в одиночестве борьбу против исключения, он превратил взаимность, гражданственность и всеобщее избирательное право в одни из главных наших демократических требований. Таков его вклад в современность».

Руссоизм, взрастивший и воспитавший Робеспьера, по умолчанию признавал невозможность оказать влияние на политику и изменить мир к лучшему. Однако Робеспьер верил в действенность политики — при этом тесно связывая её с судом. Он был первым политиком революционной эпохи, который выработал своё мнение по всем политическим вопросам — от способов обсуждения и принятия законов до взглядов на колониальный вопрос и войны. И с сегодняшней точки зрения, Робеспьера стоит считать политиком профессиональным. Не только потому, что получал жалованье, исполняя несколько должностей (кстати, весьма скромное), но и потому, что верил: через речь и убеждение, через разоблачение можно добиться многого. В наши дни тем же целям следуют известные расследователи коррупции.

«Политика вершит суд»: это приписываемое Робеспьеру выражение могло бы стать девизом для эпохи якобинского Террора. А мораль, с его точки зрения, может и должна спасти политику, погрязшую в придворном разврате и потерявшую всякий смысл. Отсюда страстный пафос его обличительных речей, направленных против политических оппонентов. Даже печально известное обвинение Дантона в коррупции Робеспьер представляет как аморализм: не столько плохо то, что воруют, сколько почему воруют.

Хотя казнили Жоржа Дантона не за коррупцию, а за участие в заговоре против Республики. По легенде, когда в апреле 1794 года его везли на казнь мимо дома, где жил Робеспьер, бывший революционный министр юстиции крикнул: «Максимильен, ты очень скоро последуешь за мной!» Спустя три с половиной месяца Конвент обвинил в узурпации власти и отправил на гильотину своего бывшего председателя.

Даже установив режим террора, он всё-таки не стал диктатором, и у Конвента оставался пусть и не до конца законный, но действенный способ борьбы с ним. Своих противников он не обезоруживал до конца.

«Советский» Робеспьер — отдельная тема для авторов сборника: «Октябрьская революция 1917 года в России перевернет ход мировой истории; она станет этапом долгой исторической традиции, в которой особое место принадлежит великим революционерам, в том числе Робеспьеру. В молодой Советской России размножились памятники Робеспьеру, его роль, теперь положительную, стали играть в театральных пьесах». Великий французский историк Альбер Матьез восторгался этим в важном тексте с говорящим названием «Большевизм и якобинство» (1920), хотя позже дистанцировался от сказанных сгоряча слов — разочаровавшись политическим развитием Советского Союза.

По мере наступления сталинского термидора Робеспьер «усложнил» свой статус и остался двойственной левой фигурой: относимый к «мелкой буржуазии» в разгар сталинизма, он всё-таки бурно прославлялся в 1935-1936 годах, к примеру, в трудах репрессированного историка Николая Лукина — и правительством Народного фронта во Франции, нуждавшимся в республиканском единстве, но боявшимся отпугнуть самых умеренных в политической коалиции.

Последние триста лет проходят под знаками и знамениями Просвещения и Революции, их принятия или борьбы с ними. Робеспьер остро видел невыносимое зло и искренне хотел улучшить мир, революционизировать, реформировать, перестроить. «Авторы еженедельника «L’Humanité dimanche» в номере за 21 мая 1975 года предлагали целую цепочку эпитетов: «Неподкупный? Карьерист? Фанатик? Философ? Женоненавистник? Кровопийца? Пацифист?» Но человек Максимильен Робеспьер не сводится к какому-то одному определению, фигура Неподкупного вмещает их все и в конечном счете все их превосходит», — резюмируют составители сборника.

Робеспьер. Портрет на фоне гильотины / Под ред. М. Биара, Ф. Бурдена ; [пер. с фр. А. Ю. Кабалкина]. — М. : КоЛибри, Издательство АЗБУКА, 2025.