«Прочь от Москвы! Даёшь Европу»! Как украинские авторы возродили национальную культуру и погибли в сталинских репрессиях

13 мая 1933 года в Харькове по улице Красных писателей, в доме №5, известном как «Дом «Слово» (Будинок «Слово»), в квартире №9 собралась небольшая компания. В гости к хозяину, украинскому писателю Мыколе Хвылёвому пришли его друзья, обитатели того же дома. Обсуждали арест их друга, поэта и писателя Михаила Ялового — за «национализм» и «участие в контрреволюционной организации». Вдруг Хвылёвый вышел в свой кабинет, и через минуту оттуда раздался выстрел.

Когда гости ворвались в комнату, Хвылёвый с простреленным виском сидел за письменным столом. Он был мёртв. Рядом лежала записка:

«Арест Ялового — это расстрел целого Поколения… За что? За то, что мы были самыми искренними коммунистами? Ничего не понимаю (…)

Ужасно больно.
Да здравствует коммунизм.
Да здравствует социалистическое строительство.
Да здравствует коммунистическая партия«.

Так начался отсчёт трагедии украинского «Расстрелянного возрождения».

За десять лет до этого, в начале 20-х, Сталин начал политику украинизации. Украина вздохнула свободнее — власти разрешили публиковать книги на украинском языке, появились украинские школы, начали выходить газеты и журналы на украинском. Родной язык вернулся в сферу государственного управления.

После более чем столетней политики притеснения со стороны Российской империи в Украине случился небывалый взлёт национальной культуры и свободной мысли. И поначалу всё выглядело обнадеживающе.

Украинские писатели, поэты, художники переезжали в Харьков, на тот момент столицу Украины и культурный и научный центр. Жить им обычно было негде — ютились кто у друзей, кто в каких-то углах. Тогда было решено построить для писателей специальный дом. За два годы выстроили шестиэтажное здание на улице Красных писателей, где все 62 квартиры отдали деятелям культуры, в основном литераторам. Дом назвали «Слово» не только потому, что его заселили «работниками слова», но и потому, что сверху он представлял собою букву «С». Начался золотой период украинской культуры.

Атмосфера в интеллектуально-творческой среде была столь заманчива, что в Украину начали перебираться уехавшие от Гражданской войны эмигранты.

Вернулся со всей семьёй писатель, бывший министр просвещения Украинской Народной Республики (УНР) Антон Крушельницкий, поэт Микола Вороной и даже знаменитый Михаил Грушевский, историк и бывший глава Украинской Народной Республики (УНР). Вернулись многие, но повезло одному Грушевскому, и то относительно — он более или менее влился в советскую жизнь, продолжал свои исторические исследования, но поскольку, по мнению властей, они были слишком «украинизированы», старика отправили в ссылку, после которой он быстро умер. Правда, своей смертью. Крушельницкого расстреляли в 1937-м, всех его пятерых детей — тоже, жена умерла от горя. Выжила только внучка. Вороной тоже был расстрелян в 30-е.

Украинизация закончилась так же внезапно, как и началась, — 10 марта 1933 года в «Правде» появилась передовица, посвященная «вопиющим фактам крайне грубого извращения национальной политики на Украине». Статья стала сигналом для чекистских расправ в отношении украинских деятелей культуры. Репрессии пошли моментально и валом. Самой первой жертвой стал писатель, поэт, публицист Иван Багряный — ему вменили в вину контрреволюционную агитацию. Багряный руководил так называемой МАРС — «Мастерской революционного слова» («Майстерня Революційного Слова»), литературной, абсолютно, насколько это возможно, аполитичной организации. Арест случился за год до той статьи в «Правде» — чекисты работали на опережение. Литераторы погоревали, повозмущались и стали жить дальше.

Когда арестовали Михайло Ялового, стало понятно, что случай с Багряным не был случайностью.

Умный Хвылёвый всё понял сразу и предпочёл не ложиться в братскую могилу с разнесённым на куски черепом. К тому же он с другом, писателем Аркадием Любченко, только что вернулся из поездки по сёлам, после которой впал в депрессию. Друзья хотели ознакомиться с последствиями Голодомора, отголоски которого видели в Харькове.

Множество крестьян из охваченных голодом сёл устремились в города. В первую очередь — в Харьков, который был столицей УССР, индустриальным и транспортным центром, городом власти и ресурсов. Многие прибывшие погибали уже в городе, на улицах лежали трупы — вопреки ожиданиям крестьян, работу в Харькове найти было почти невозможно, и никаких продовольственных карточек никто добыть не мог.

Но, поездив по селам, Хвылёвый понял, что Харьков по сравнению с провинцией — чуть ли не рай. Арест Ялового стал просто последней каплей для разочаровавшегося в советской власти писателя.

Михайло Яловый (псевдоним Юлиан Шпол)

Писатель, поэт, публицист, общественный деятель. Родился в 1895 году на Полтавщине в семье волостного писаря. Окончил Миргородскую гимназию и поступил на медицинский факультет Киевского университета, где сразу же примкнул к движению эсеров. В 1920 году вступает в компартию и сразу становится редактором газеты «Крестьянская беднота», был первым президентом ВАПЛИТЕ (Вільна академія пролетарської літератури). Рано начал издавать сборники стихов и романы.

В 1929 году выходит самый известный роман Ялового «Золотые лисята» («Золоті лисенята») об антиденикинском подполье и любовной истории на фоне борьбы с контрреволюцией. Яловый был убежденным сторонником советской власти и во всех СМИ, к которым имел доступ, под псевдонимом Михаил Красный звал присоединиться к нему в борьбе с контрреволюцией. Ранее, в 1921 году, вместе с поэтами Михайлем Семенко и Василем Алешко образовал «Ударную группу поэтов-футуристов» в Харькове. В конце 1925 создаёт вместе с другими поэтами и писателями «Свободную Академию Пролетарской литературы», в которую входят Микола Хвылёвый, Майк Йогансен, Микола Кулиш, Остап Вишня, Петр Панча и другие.

В 1932-м, когда уже начались нападки на деятелей украинской культуры, Ялового и Хвылёвого исключают из ВАПЛИТЕ, чтобы сохранить организацию. Но это не помогло, и ВАПЛИТЕ приходится самораспуститься.

Через год поэта исключают из партии, а через несколько недель арестовывают по сфабрикованному делу так называемой УВО — Украинской военной организации, созданной бывшими офицерами Украинской народной республики (УНР). 3 ноября 1937 года Ялового вместе с товарищами расстреляют в Сандармохе.

Не чіпайте,

Не чіпайте мене сьогодні.

В моїй душі вогонь,

В моїй душі —

Відблиски

Тисячолітніх змагань,

Загадані

Міліонними поколіннями…

Коли червонокрилі натовпи

Захльобують виямки вулиць, —

Плачуть розколисані, наелектрені струни,

Кудляться розбуджені омайданені звірі.

Рвуться закляклі болі.

З аговним посвистом

Змітаються віки космічною мітлою, —

Висмикнутий з нетрів минулого,

Я — засліплено голий.

Не чіпайте мене,

Оголеного.

***

Не трогайте,

Не трогайте меня сегодня.

В моей душе огонь,

В моей душе —

Отблески

Тысячелетнего бега,

Завещанного

Миллионами поколений...

Когда краснокрылые толпы

Заполняют собою уличные ямы, —

Плачут расстроенные воспаленные струны,

Носятся сумасшедшие разбуженные звери.

Рвутся замёрзшие боли.

С последним посвистом

Сметаются веки космической метлою, —

Выдернутый из трущоб прошлого

Я — ослепительно голый.

Не трогайте меня

Оголённого.

(Перевод Катерины Барабаш)

Микола Хвылёвый

Один из самых ярких представителей «Расстрелянного возрождения» и в целом украинской культуры 1920-х-30-х гг., выдающийся прозаик и публицист, автор прекрасных рассказов, повестей и романов, автор лозунга «Прочь от Москвы!», организатор сообществ украинских писателей. Настоящее имя — Мыкола Фитилёв. Родился 13 ноября 1893 года в Харьковской губернии. Высшего образования не получил — надо было кормить семью, так как мать ушла от пьющего отца с детьми, и Мыкола стал главой семьи. Работал кем придётся — грузчиком, чернорабочим. В 1914-м был мобилизован, воевал в Галиции, Карпатах, Польше и Румынии. В окопах Микола проникся идеями коммунизма, и не просто проникся, а принялся вести просветительскую работу среди солдат. Тогда же он написал свои первые стихи.

После демобилизации, в 1917 году Фитилёв вместе с братом создал отряд «свободных казаков» и примкнул к Петлюре — некоторое время сражался на стороне Директории против гетмана, но вскоре их приказали разоружить за симпатии к большевикам. Фитилёва с товарищами приговорили к расстрелу, но ему удалось бежать, и он переметнулся к Красной армии. Демобилизовался в 1922-м, переехал в Харьков и начал публиковать стихи. Перебрал несколько псевдонимов — и так превратился, наконец, в Хвылёвого. «Хвыля» по-украински «волна» — видимо, Миколе Хвылёвому нравилась сила стихии. Псевдоним подошел молодому писателя как нельзя лучше — кому, как не ему, лидеру новой волны украинской культуры, было носить такую фамилию?

Кохаємо залізо й мідь,
Бетони і чугуни —
Від них родилися громи,
Але і співні струни.

Нарешті ранок забуяв,
Країна зорі має,
Списами, шаблями в боях
Ми з неба їх здіймаєм.

***

Мы влюблены в железо, в медь,

В бетоны и чугуны

От них пошли греметь громЫ

Но и запели струны

Вот наконец рассвет зацвел

Над нашим звёздным краем

И звезды саблей и клинком

Мы с неба поснимаем.

(Перевод Катерины Барабаш)

Революционная патетика, как видим, шла об руку с идеей сопротивления большевистской Москве. Хвылёвый, как и многие другие авторы тех лет, писал восторженные стихи о «дивном, новом мире», и одновременно возмущался неослабевающим давлением России в Украину.

Публицистика Хвылёвого фактически стала голосом украинского национального протеста против московской экспансии. Он писал безоглядно и пассионарно. Это вообще было время пассионариев, но Хвылевый отличался опасным радикализмом, его статьи содержали откровенные антироссийские и антисталинские выпады.

«От российской литературы, от ее стихии украинская поэзия должна бежать как можно быстрее. Дело в том, что российская литература веками тяготела над нами, как хозяин положения, который приучил психику нашу психику к рабскому подражанию», — писал Хвылёвый в одной из своих статей. В другой и вовсе немыслимое по тем временам:

«Россия же независимое государство? Да! Ну так и мы — независимая».

Совершенно ясно, что вслед за Яловым должна была наступить очередь Хвылёвого. Одна только служба в Директории уже вела к братской могиле в Сандармохе.

В 20-е годы Хвылёвый создает свои лучшие произведения: «Я (Романтика)», повести «Санаторная зона» и «Сентиментальная история», сборник новелл «Синие этюды», роман «Вальдшнепы», памфлет «Украина или Малороссия?» Но с 1926 года его перестают печатать. До своей смерти он не издал больше ни одного произведения. Вероятно, он все же знал, что ему ничего не простят. Выстрел Хвылёвого открыл украинской культуре дорогу в бездну и в вечность.

«Обратите внимание, как пишут молодые украинские писатели. Вы их, наверное, не знаете, а их нужно знать, это еще у Шевченко написано. Есть поверье, что наши деды все играли на дудках, потому-то и язык такой музыкальный. Наши деды были чабанами и выгоняли товар на выгон по синей росе, а у подбитого бурей дуба играли на дудках. А вот Рабиндранат Тагор тоже родился в дебрях.

Так вот, заметьте: они родились в дебрях и заблудились в дебрях. Это плохо. Я выхожу на новый путь, и мне радостно. Впереди меня горит звезда, как когда-то и горела. Я ее кладу в свои волосы — и она горит иначе… Да…»

🌉

Но пока украинская культура кипела, бурлила, выдавала шедевры, искала неожиданные способы самовыражения, экспериментировала. Литераторы сплачивались в союзы по интересам и эстетическим вкусам: «Плуг», «Гарт» (позже ВАПЛИТЕ), «Аспанфут» (Ассоциация панфутуристов) и другие. Эти организации выпускали литературные журналы, где печатались не только произведения, но и огненные дискуссии. Тем временем шла масштабная кампания по ликвидации безграмотности, и таким образом читательского полку прибывало.

Спрос порождал предложение, поэтому, в частности, искусство 1920-х было таким многоликим и многообразным. Здесь и точный, вполне понятный неприхотливому читателю юмор суперпопулярного Остапа Вишни, и тонкая любовная лирика Владимира Сосюры, интеллектуальные романы Валерьяна Пидмогильного, «романтика витаизма» Миколы Хвылевого, футуристические стихи Михайла Семенко, неоклассицизм. 1920-е — это эпоха разнообразных «измов», которые еще не уничтожил социалистический реализм.

Харьков был местом притяжения украинских свободных талантов, городом творческих экспериментов, новых блистательных идей — и не только по части литературы. Сюда в 1926 году из Киева перебрался театр «Березиль» Леся Курбаса — явление мирового масштаба в плане смелости режиссерских экспериментов. Макеты декораций к спектаклям «Березиля» получили золотую медаль на Всемирной театральной выставке в Париже в 1925 году. Курбас ставил много современных пьес, в основном — своего друга и выдающегося драматурга Мыколы Кулиша.

Лесь Курбас (настоящее имя — Олександр-Зенон Курбас)

Родился 25 февраля 1885 на территории Австро-Венгрии в актёрской семье. Учился во Львове и в Вене, свободно говорил на восьми языках, получил блестящее образование — филологическое, философское, теологическое. Начинал в театре как актёр, был очень популярен.

Во время Первой мировой войны Курбас переехал в Киев, где вскоре создал свой «Молодой театр». С ним он гастролировал на фронтах Гражданской войны, а в 1922-м создал на базе «Молодого театра» «Березиль» — и отправился в тур по Европе.

Спустя четыре года театр обосновался в Харькове, получив прекрасное здание в самом центре города на Сумской улице. В Харькове же Курбас нашел и «своего» драматурга — Мыколу Кулиша. Их тандем вошел в учебники театрального искусства, хотя современная им критика долго не принимала новых методов Курбаса.

Курбас был настолько несоветским режиссёром, что просто не мог идти на компромиссы с властью — органика не позволяла. После одной из премьер, которая, разумеется, не имела ничего общего с методом соцреализма, Курбаса вызвал к себе один из партийных начальников и потребовал влиться в ряды «нормальных» творцов. Но Курбасу в этих рядах места не было.

В декабре 1933 года его арестовывают, приговаривают к пяти годам лагерей, вскоре отправляют этапом на Соловки, а 3 ноября 1937 года расстреливают в Сандармохе.

Мыкола Кулиш

Драматург, писатель, один из символов Расстрелянного возрождения. Родился в 1892 году на Херсонщине. Во время Первой мировой войны дослужился до поручика, с 1919 года — организатор Днепровского крестьянского полка Красной армии, потом работал инспектором школ Одесского отдела народного образования. В 1922-м стал членом писательского союза «Гарт». После постановки пьесы «97» о голоде 1921-1922 на Херсонщине и «Коммуна в степях» получил признание и переехал в Харьков, где вскоре стал президентом литературной организации «ВАПЛИТЕ». С 1925 года сотрудничао с Лесем Курбасом и театром «Березиль».

После сворачивания политики украинизации Кулиш был одним из первых, на кого обрушилась репрессивная машина, поскольку он был необычайно популярен, а его пьесы балансировали на грани антисоветчины. Уже одна из ранних совместных постановок Курбаса и Кулиша «Мина Мазайло», вроде вполне оптимистическая истории о победе украинизации, насторожила чекистов: «Их украинизация — это способ выявить всех нас, украинцев, а затем уничтожить вместе, чтобы и духа не было», — говорит один из героев.

Кулиш, вкладывая «антисоветчину» в уста потенциальной «контры», давал высказаться и сомневающимся, что делало ему честь как драматургу, но настораживало цензоров.

Г а н н а. Натворили слободы…

К о п ы с т к а. Глупая, как твой рогач… Ты слышала, что сказал Ленин? Тогда новый мир настанет, когда мы с тобой рихметике выучимся…

Г а н н а. Да чтоб оно сказилось!

К о п ы с т к а. Рихметике и всякой политике выучимся, тогда тебе такую печь смастерим, что сама будет варить, сама будет печь…

Г а н н а. Бреши больше!..

К о п ы с т к а. Вот тогда увидишь! Покрутишь винт, а оно… шшш! — борщ закипел, еще покрутишь — трах-тарарах! — борщ на столе…

Г а н н а. Варить вон нечего! Голод идет! (Сыну.) Брось, не то, ей-богу, попалю твои книжки.

А в 1932-м в пьесе «Патетическая соната» звучит фраза: «Мы хотим, чтобы нация наша чужих сапог не чистила. Пора! Свободными стать пора! Мы должны сесть на коней, чтоб мчаться по нашим казацким степям вместе с орлами и ветрами!» Ничего удивительного, что в том же году пьеса заклеймлена как «фашистская», вскоре Кулиш объявлен буржуазно-националистическим драматургом, все его 15 пьес одна за другой запрещены, а большая часть из них уничтожены.

В декабре 1934-го Кулиш арестован за «принадлежность к националистической террористической организации и связи с ОУН», осужден на 10 лет Соловецких лагерей и через три года расстрелян в Сандармохе.

В разгар «украинизации», в 1925-1928 годах, развернулась масштабная публичная дискуссия по поводу роли писателя в обществе и того, какой должна быть украинская литература. Большинство участников дискуссии, высказавшиеся на страницах газет и журналов, были едины: «Прочь от Москвы! Даёшь Европу!». Этот призыв Хвылёвого шел красной нитью через все вехи горячего обсуждения национального искусства.

Это был праздник свободной культуры, праздник независимого национального искусства. Украинские творцы верили, что настал момент пойти собственным путем, показать миру, на что способна «вільна Україна», еще вчера — колония Российской империи. Хватит каждую секунду оглядываться на Россию, какой бы великой ни была её культура.

Они ещё не знали, что во главе нового государства, пришедшего на смену империи, встал садист всесоюзного масштаба, а то и шире. Он не прощал таких заявлений. Он вообще ничего не прощал.

Дом «Слово» продолжал заселяться, общая столовая превратилась в местный Гайд-парк. В конструктивистскиъ квартирах не было кухонь — считалось, что советский человек должен питаться вместе с товарищами. В столовой хлопотала кухарка, все ели одни и те же блюда на глазах у всех — прекрасный образец социалистической ячейки «по интересам». При этом телефон стоял в каждой квартире — и вероятнее всего, в них были прослушки, поскольку за писателями, как за властителями неустойчивых дум нового советского человека, следили очень ревностно. Возможно, кто-то и внутри «коммуны» работал на ДПУ (украинский аналог ГПУ).

Много пили и спорили — до хрипоты, чуть ли не до драк, — ссорились, мирились. Помните у Блока:

За городом вырос пустынный квартал
На почве болотной и зыбкой.
Там жили поэты, — и каждый встречал
Другого надменной улыбкой.

Напрасно и день светозарный вставал
Над этим печальным болотом;
Его обитатель свой день посвящал
Вину и усердным работам.

Когда напивались, то в дружбе клялись,
Болтали цинично и пряно.
Под утро их рвало. Потом, запершись,
Работали тупо и рьяно.

Блок как будто бы заранее описал дом «Слово» — похоже, что именно так и текла бурная жизнь богемного сообщества в центре Харькова.

При доме была своя спортивная площадка, где в основном обычно обитал один жилец дома — Майк Йогансен, один из самых ярких представителей украинской литературы тех лет. Спортсмен, красавец, поражавший окружающих не только талантом, но и привычкой расхаживать вокруг дома с голым торсом и вечно не зажжённой трубкой, а также не слишком характерной для обитателей «коммуны» приверженностью спорту.

Майк Йогансен

Выдающийся украинский поэт, писатель, эссеист, сценарист. По мнению многих исследователей — самый талантливый из всей блистательной литературной когорты 1920-30-х. Родился в 1896 под именем Михаил в семье выходца из Латвии, имеющего скандинавские корни. Сам Йогансен называл себя потомком викингов по отцу, а по линии матери — якобы потомком аж самого Сервантеса. Вообще был неугомонный фантазер. Получил прекрасное образование, окончив историко-филологический факультет Императорского университета в Харькове, писал стихи и прозу на русском, но после оккупации деникинцами Харькова, став свидетелем солдатских зверств, сжег всё написанное на русском и с тех пор писал только на украинском. Именно тогда Йогансен обрёл свою украинскую идентичность.

В 1921 году он знакомится с Хвылёвым, Владимиром Сосюрой и другими украинскими писателями. Они вместе организуют всевозможные литературные объединения, выпускают журналы, придумывают спектакли для театра Курбаса.

Йогансен был настоящим человеком Ренессанса — он умел, кажется, всё и был талантлив во всем: писал книги для детей и взрослых, переводил, писал сценарии для кинофильмов, проводил лингвистические изыскания, говорил на восемнадцати языках, причём, обладая уникальной памятью, выучивал каждый за несколько дней.

Один из друзей Йогансена рассказывал, как однажды во время партии на бильярде Майк вдруг сказал: «Пойду пообедаю, потом часок полежу — надо выучить сербский язык». И что самое поразительное — к вечеру говорил по-сербски. Испанский выучил, пообщавшись с испанскими детьми, привезёнными в Харьков.

Главной работой Йогансена многие литературоведы считают авангардистскую повесть «Путешествие ученого доктора Леонардо и его будущей любовницы прекрасной Альчесты в Слобожанскую Швейцарию». Однако Йогансен больше ценил свои стихи.

18 августа 1937 года был арестован и 27 октября того же года, за день до своего 42-летия, расстрелян в киевском НКВД. Незадолго до ареста Майк писал:

«...поселившись в царстве теней, буду вести умную беседу с Гесиодом, Гейне и Сервантесом. Но я буду с ними говорить на украинском языке, потому что верю, что наша цветастая Родина есть бриллиант в грозди свободных народов мира. И еще я скажу там, в царстве теней, что я, Майк Йохансен, был при жизни и останусь после смерти одним из лучших поэтов украинской обновленной земли».

У дахів іржавім колоссю
Никає місяць кривавий,
Удосвіта серп укосить
Молоду зів’ялу отаву.

[...]
Я знаю: загину, високо,
В повітрі чистім і синім.
Мене над містом повісять:
Зорі досвітній в око,
В холодне око дивитись.

***

Над крышей колосом ржавым

Тает месяц кровавый

Серпом до рассвета скосит

Засохшие юные травы

[...]

Знаю, погибну высОко,
В воздухе чистом и синем,
Меня над городом вздёрнут:
Звезде предрассветной в очи,
В холодные очи смотреть...

(Перевод Катерины Барабаш)

Дом «Слово», ставший символом и собирательным образом украинского возрождения, можно считать и родиной украинского футуризма в поэзии — едва ли не главного достижения временно свободной украинской литературы, которое получило известность во всём мире. Ну кроме, конечно, России, и по сей день уверенной в повсеместном превосходстве «великой русской культуры».

Футуризм также процветал в России и Италии, но если в этих двух странах он сошёл сам по себе на нет как явление, то в Украине он был уничтожен физически — расстреляны большинство его представителей.

К футуристам причисляли себя Майк Йогансен, Георгий Шкурупий, Михайло Яловый. Зачинателем же этого движения и негласным его лидером был Михайль Семенко.

Михайль Семенко

Хотя в России футуризм тоже был заметным явлением, во многом схожим с украинским, фигуры, аналогичной фигуре Семенко, в русском футуризме не было — ни по степени значимости внутри сообщества, ни по оригинальности творческих приемов. Его особой гордостью неизменно оставался тот факт, что именно он привил Украине «бациллу футуризма»: «…в украинском искусстве возникла бацилла великого, монументального процесса футуристической деструкции мирового искусства», — писал Семенко.

Он родился на Полтавщине в 1892 году, в 1911 приехал в Петербург, где поступает на естественно-историческое отделение педагогического факультета в Психоневрологическом институте В. М. Бехтерева. Закончить его он не успевает — начинается Первая мировая война, и Михайль уходит на фронт. Но еще за год до этого, в 1913-м, опубликовано первый сборник его стихов. Тогда же создаёт свою первую футуристическую организацию — «Кверо». В 20-е годы он переезжает в Харьков, поселяется в доме «Слово» и начинает энергичную работу по «ликвидации искусства» и создания панфутуризма, то есть полного уничтожения границ искусства и полного слияния искусства с жизнью. Это становится главным содержанием его творческого метода.

В 1924 году выходит огромный сборник его произведений, почти 800 штук, под названием «Кобзарь». Этой отсылкой к Тарасу Шевченко Семенко хотел перечеркнуть все старое в литературе, показать, что на место «пропахшего дегтем и салом» украинского классика приходит новый поэт — он сам, Михайль Семенко. Можно себе представить, под каким обстрелом критики оказался этот бесстрашный поэт.

К концу 20-х он уже понимал, к чему всё движется, и даже отказался от взятого им когда-то имени: «Я/теперь/Семенко Михаил,/а до этого/был/Семенко Михайль…», — писал он. Это символическое отречение от литературного имени говорило о многом, и в первую очередь — об ощущении «конца прекрасной эпохи».

За містом хмари, дими страшні,

Блиски сліпучі.

Ждуть спереду моторошности дні,

Дні неминучі...

***

За городом тучи, дымы — кошмар.

Слепящие молнии.

А впереди — только страха угар,

Дни неизбежны…

(Перевод Катерины Барабаш)

Уже в 1931 году Семенко официально признает ошибочность своих творческих убеждений. Это и правда стало «концом прекрасной эпохи» для украинской поэзии.

Семенко был вдохновителем не только футуризма, но в целом — поэзии того периода, одним из символом возрождения украинской литературы. 26 апреля 1937 года была арестован и после полугода пыток в том же году расстрелян в Сандармохе.

Я зникну без зойку як рози в вікні

я зникну без знаку в блакитному сні

а згодом воскресну в вертепах не раз

між галасу крику незв’язаних фраз

***

Я тихо погибну цветком за окном

погибну без знака во сне голубом

но позже воскресну в вертепах не раз

средь криков и шума несвязанных фраз

(Перевод Катерины Барабаш)

Одновременно с авангардизмом и футуризмом в 20-е — начале 30-х пышно расцвел неоклассицизм, очень заметное явление украинской культуры тех лет. Неоклассиков было немного, их называли «пятерной гроздью», потому что хорошо известны были пятеро — Микола Зеров, Максим Рыльский, Павел Филипович, Освальд Бургардт (он же Юрий Клён) и Михаил Драй-Хмара.

Когда началась украинизация, будущие неоклассики не бросились в водоворот новой свободной культуры с ее революционным хаосом и жаждой творческих экспериментов — они принялись тихо переводить западную литературу. Это тоже был своего рода прорыв — ведь Эмский указ Александра II от 1876 года, пытавшимся уничтожить на корню украинский язык, запрещал переводы зарубежных авторов на украинский. Когда в 1882 году, несмотря на запрет, Михаил Старицкий перевел на родной язык «Гамлета», ему пришлось пройти через целую серию допросов и объяснений.

Неоклассики решили уравновесить революционный хаос возвращением в украиноязычную среду мировой классики. В 1923 году поэты и переводчики переехали в Киев, где начали читать лекции по классической литературе, знакомить революционную молодежь с многовековым культурным опытом, сами писали стихи — лирические, пейзажные, про чистую любовь. Они создавали новый стандарт литературы вопреки насаждаемой большевиками своей «революционной» культуры. В этом смысле их заслуга была ничуть не меньше, чем заслуга поэтов и писателей — новаторов и экспериментаторов, — которые рвались в будущее.

Неоклассики же напоминали о прошлом и о вечном, а главное, обозначили европейскую традицию в украинской литературе. Но оказалось, что и это виделось большевикам как протест и контрреволюция.

Уже в середине 1920-х их начинают травить, их собрания все чаще называют «преступными сборищами», а их стихи — «пропагандой враждебных ценностей». Какая знакомая лексика, не правда ли? Как грустно писал Павел Филипович,

Муза даже вздрогнула, когда услышала,

Что те переводы из Гомера и Катулла

Возродят капиталистический мир.

Из пяти ведущих неоклассиков избежать репрессий удалось только Освальду Бургардту — он сумел эмигрировать как этнический немец. Рыльский был арестован в 1931 году, провел несколько месяцев в тюрьме, после чего резко поменял вектор творчества — стал стопроцентно советским поэтом, поддерживающим большевиков. Трое остальных поэтов из «пятерной грозди» — Микола Зеров, Павел Филипович и Михаил Драй-Хмара погибли в лагерях. Зеров и Филипович были расстреляны в Сандармохе 3 ноября 1937 года, Филипович умер на Колыме в 1939 году.

Верхами сосон шум іде розлогий

І хмарою пухнатою темнить

Високий день і осяйну блакить;

У буйних травах плутаються ноги.

Отак би тут упасти край дороги,

Примкнувши вії, і хоча б на мить

Од псів гавкучих солодко спочить,

Од ницих душ, підступства і тривоги.

А там, по хвилі набіжного сну,

Натрапить знов на риму голосну,

На ритми, десь у серці позосталі;

І, соків земляних відчувши міць,

Розплющить очі і зустріть коралі

Таких веселих запашних суниць.

***

Верхами сосен шум плывет пологий

И туча серая туманит наяву

Высокий день и света синеву

И в буйных травах путаются ноги.

Вот так упасть бы сбоку у дороги

Забыть бы в сладком сне про подлости на миг

про тявкающих псов, их гавканье и рык

про низость душ, коварство и тревоги.

И понестись по сну-волне, и вдруг

Вновь набрести на рифмы громкий стук

На ритмы, что остались где-то в сердце

И, соков от земли почуяв мощь,

Глаза раскрыть и разглядеть кораллы

Весёлых ароматных земляник.

(Микола Зеров, перевод Катерины Барабаш)

Отдельной строкой в истории «Расстрелянного возрождения» выписано имя Валерьяна Пидмогильного, представителя так называемого «интеллектуального романа» — по мнению специалистов, ярчайшего прозаика того периода. Авторитетный литературовед и критик Юрий Шерех (Шевелев) писал про него:

«Среди своего поколения Пидмогильный выделялся особой твердостью мировосприятия. Менее других он впадал в лирику. Он был одним, возможно, единственным, действительно великим украинским прозаиком».

Пидмогильный родился в 1901 году на Екатеринославщине в крестьянской семье, рано остался без отца, а мать сделала всё, чтобы дать сыну хорошее образование, даже наняла ему учителя французского языка. Он поступил в Екатеринославский университет, но не закончил его — вынужден быть пойти работать из-за финансовых затруднений. Первый сборник его рассказов вышел, когда юноше было всего 17. Тогда же на него обратили внимание и публика, и коллеги — у парня был явный недюжинный талант прозаика. По свидетельству друзей и знакомых, Пидмогильный был человеком интеллигентным и даже тихим, но необычайно принципиальным и честным. Поэтому в своих произведениях он даже не считал нужным особо скрывать свое неприятие советской власти.

Он описывал жизнь страны победившего большевизма такой, какой он ее видел. Он был одним из немногих, кто рассказывал о жизни интеллигенции в период гражданской войны и послереволюционных лет с ее трудностями, попытками не терять почву под ногами, как-то приспособиться к новым условиям бытия. Писал честно, не позволяя себе оглядываться на политическую обстановку, хотя к концу 20-х уже понимал, что дело идет к репрессиям.

Вершиной творчества писателя справедливо считается роман «Город» («Місто»), первый урбанистический роман в украинской литературе, который в 1928 году увидел свет в Харькове и мгновенно стал самым популярным произведением в Украине за много лет. Настолько популярным, что на следующий год его переиздали снова. Ничего удивительного, что Пидмогильный был арестован одним из первых в этой блистательной когорте — в 1934 году. Его, как и многих, пытали, но он так ничего и не подписал. И 3 ноября 1937 года был расстрелян в Сандармохе.

Несправедливо было бы не рассказать хоть немного и о украинских художниках, чей мощный расцвет пришелся на 20-е и трагически завершился во времена Большого террора, — тех художников, что вместе с литераторами обеспечили Украине короткое возрождение, ставшее, увы, расстрелянным.

В изобразительном искусстве отдельным явлением стала Ассоциация революционного искусства Украины, объединившая «бойчукистов» — учеников монументалиста Михаила Бойчука. Работы его и его учеников были невиданным явлением в культурной жизни страны — они брали за основу своих работ византийские мозаики и фрески, древнерусскую икону, народную украинскую картину и соединял все это с новыми революционными темами. Когда в 1910 году в Париже открылась выставка «бойчукистов», Гийом Аполлинер написал: «Малороссийская группа показывает пример того, как можно свободно путешествовать сквозь века. До сих пор на это были способны только поэты, а теперь и художники стали эрудитами».

Наступление советской власти на художников началось даже раньше, чем на литераторов, в конце 20-х.

Бойчукисты, увлеченные идеями большевизма, не только не противостояли «революционному искусству», но всячески демонстрировали готовность сотрудничать с властью. Василий Седляр сделал гобелен с портретом Сталина, а сам Михаил Бойчук — с советским гербом. Но обращение к национальной идентичности, к украинскому искусству власть расценила как опасный симптом. 25 ноября 1936 года Бойчука арестовывают, а 13 июля 1937-го он гибнет в подвалах киевской Лукьяновской тюрьмы от чекистской пули. Впоследствии большевики уничтожили всё, что только смогли, из его работ, и когда в начале 90-х имя Бойчука вернулось в культурное пространство Украины, когда им начали всерьез интересоваться, писать монографии и диссертации, его искусство пришлось изучать в основном по фотографиям.

Многих украинского деятелей искусства не уничтожили физически, но убили в них творцов. Один из самых страстных и одаренных поэтов поколения начала ХХ века Павло Тычина после лагерей начал писать стихи, шумно восхваляющие советскую власть. С другим представителем той волшебной плеяды, другом Хвылевого, поэтом Миколой Бажаном, тоже начинавшим как пассионарий от украинской литературы и закончившим верным певцом советской власти, они даже написали гимн УССР:

Нам завжди у битвах за долю народу
Був другом і братом російський народ,
I Ленін осяяв нам путь на свободу,
I Сталін веде нас до світлих висот.

***

Всегда нам в сраженьях за долю народа

Был другом и братом российский народ,

Ильич озарил нам дорогу к свободе

И Сталин — дорогу до светлых высот.

(Перевод Катерины Барабаш)

Убил в себе поэтический дар и Максим Рыльский, который после выхода на волю превратился из неоклассика в официального советского поэта-функционера. Никто не посмеет их осуждать. Остаётся только величайшая досада.

Великий режиссер Александр Довженко, философ от кино, убил в себе художника и режиссера — после шедевра «Земля» он был вынужден снимать откровенно пропагандистское кино по приказам Сталина.

Среди поэтов/писателей/художников было совсем немного тех, кто не разделял идеалы коммунизма. В основном украинская творческая интеллигенция на ура приняла революцию и всячески ее поддерживала своим творчеством, наивно надеясь пригодиться коммунизму своими талантами и экспериментами.

Трудно даже представить, что переживали украинские интеллигенты, искренно верившие в коммунистические идеалы и попавшие в молох репрессий. Для многих катализатором прозрения послужил Голодомор. Хвылёвый застрелился, не только опасаясь собственного ареста вслед за Яловым, но и чувствуя ответственность интеллигенции за трагедию украинского крестьянства.

Деятелей искусства обвиняли в терроризме, в попытке покушений на жизнь партийных чиновников: в частности, Валерьяна Пидмогильного, Григория Косынку, Антона Крушельницкого и всю его многочисленную семью обвиняли в покушении на Павла Постышева, сталинского наместника в Украине), в шпионаже, в участии в контрреволюционной организации. По делу «Союза освобождения Украины» (СВУ) на скамье подсудимых оказались 45 человек, среди которых были врачи, учёные, историки, педагоги.

Дела были сфабрикованы, часто на скорую руку, небрежно — с выбитыми на допросах признаниями, вымышленными показаниями. Те, кто еще недавно до хрипоты, до пены у рта спорили в столовой Дома «Слово» о судьбах литературы, об эстетике, ссорившиеся и не разговаривавшие между собой месяцами, разделили одну судьбу, брошенные в братские могилы.

Термин «Расстрелянное возрождение» впервые появился в антологии украинской литературы 20-х — 30-х гг., составленной литературоведом Юрием Лавриненко. Так он назвал сборник произведений того периода. Хотя придумал это словосочетание польский публицист Ежи Гедройц — в 1958 году в письме Лавриненко он предложил назвать антологию литературы именно так.

В доме «Слово» сейчас живут обычные харьковчане. Они уверяют, что тени «Расстрелянного возрождения» до сих пор бродят по дому. Жильцы шёпотом рассказывают, что по ночам слышны шаги в одной из комнат квартиры 9, где застрелился Хвылёвый, из квартиры 22, где жил страстный охотник Остап Вишня, иногда доносится лай охотничьих собак, а из квартиры 33, где жил Мыкола Кулиш, иногда долетает смех — у хозяина часто собирались гости и до утра рассказывали анекдоты. В начале российского вторжения в Украину, 7 марта 2022 года здание пострадало от российского обстрела: вылетели окна, осыпались кирпичи с фасада. К счастью, обошлось без человеческих жертв. Следы того обстрела видны до сих пор.

В одном тексте невозможно рассказать про всех, кого причисляют к той великолепной трагической компании. Мы перечислили лишь нескольких — тех, о ком не сказать было нельзя, кто был, если можно так выразиться, штурманами этого невероятного взлёта. Но только в одном Сандармохе за один день, 3 ноября (как написан в отчётах НКВД — «в честь 20-летия Октябрьской революции»), было расстреляно более 100 представителей украинской культуры. Сейчас известны имена и стрелявших, и принимавших решение. Не будем их называть — они недостойны стоять рядом с именами невинно загубленных талантов.