Почему Кремлю так неприятна память о массовых расстрелах в Карелии

На прошлой неделе из Карелии пришла новость, достойная мира «Дня опричника». В урочище Сандармох близ города Медвежьегорска активисты провластных организаций — «Русской общины», «Молодой гвардии Единой России» и казачьих обществ — пробовали сорвать мемориальную акцию в честь 88-й годовщины начала Большого террора в СССР. В конце 1930-х годов сталинская диктатура использовала Сандармох как расстрельный полигон. Если брать только поимённо установленные списки, НКВД уничтожил здесь не меньше 6241 человека.

Судя по сообщениям корреспондентов «Бумаги» и «Медиазоны», ультраправые и их товарищи вешали на деревья фотографии иностранных добровольцев ВСУ, приставали к приехавшим в Сандармох иностранным дипломатам, обливали участников акции водой, а во время возложения цветов громко пели «Катюшу». Казалось бы, сейчас у Кремля и его пламенных сторонников хватает забот помимо войны с жертвами массовых репрессий в карельской глуши. Однако тема Сандармоха, как видно, по-прежнему не отпускает российское начальство.

Сатисфакция за соснами

Останемся на том же месте, но отмотаем на одиннадцать лет назад — в 5 августа 2014 года. Того самого, судьбоносного для новейшей истории России, года с «Крымнашем», малазийским «боингом», президентским рейтингом под 90% и первыми санкциями, которые не должны были смешить «искандеры».

В Сандармохе встречали очередную годовщину начала Большого террора. Однако говорили тогда там не только и не столько про сталинские времена. Сохранилось видео: стена деревьев, между ними — характерные для Карелии памятные столбцы с крышей («голубцы»). Перед публикой выступает немолодой, но крепкий и бодрый мужчина в светлой одежде.

Сначала говорящий чуть витиевато рассуждает про нынешнюю власть в России и её двойные стандарты. Затем он прямо переходит к наиболее актуальной теме лета 2014-го, конфликту в Донбассе. Официально в те дни россиянам полагалось считать, что всё происходящее на востоке Украины — стихийное восстание местных жителей против «киевской хунты». Однако всё больше людей признавало неприятную правду:

«Весь мир признаёт, что в Донецке, с одной стороны воюют ну просто бандиты Януковича на наши с вами деньги налогоплательщиков, нашим оружием. А с другой стороны, законная украинская власть их пытается как-то прижучить. А наши кричат, что это не власть, это каратели»

Потом спикер призвал слушателей не бояться действующего руководства РФ («Максимум, что она [власть] может с вами сделать — это убить»). Многие среди толпы в тот момент явно смутились, чей-то мужской голос выкрикнул, мол, это уже «не туда», а оратор невозмутимо парировал: «Сатисфакцию можете за соснами поиметь».

Вы, конечно же, узнали имя правдоруба в светлом — это бывший председатель карельского «Мемориала» Юрий Дмитриев. В 1997 году при его активном участии группа местных и петербуржских членов общества нашла массовые захоронения в урочище. Тогда же правозащитники и дали ему имя в честь стоявшей здесь некогда деревушки (с карельского «Сандармох» переводится как «Александров хутор»). А в 2016-м Дмитриев стал обвиняемым по печально памятному делу о «совершении насильственных действий сексуального характера». В 2020-м петрозаводский суд — со второй попытки и на сомнительных основаниях — признал публициста-краеведа виновным, приговорив его к 13 годам лишения свободы.

Для того времени подобное смотрелось как нонсенс. Всё-таки Дмитриев не был ни олигархом, ни высокопоставленным силовиком, ни политическим активистом. Большинство комментаторов не сомневалось: реальная вина Юрия Алексеевича состояла в том, что он слишком много раскопал, и в Сандармохе, и в его окрестностях (хотя и сейчас до конца не ясно, чем именно и чей конкретно гнев вызвал Дмитриев). Найденное краеведом место обрело новую жизнь со своими смыслами — с каждым годом всё более перпендикулярными тому, к чему призывало официальное начальство.

Лес для ненужных людей

Первое, что нужно помнить про Сандармох — это одно из немногих изученных мест на территории бывшего СССР, где в конце 1930-х годов исполнялись смертные приговоры. При этом здесь погибли не только местные жители, но и многие сотни людей, не имевшие до последних дней своей жизни никакого отношения к Карелии. Это и русские из разных концов Союза, и украинцы, и евреи, и татары с башкирами, и поляки, и представители более 50 других народов. Как получился такой интернационал?

Летом 1937 года по всему сталинскому государству набирала обороты машина Большого террора. Ключевую роль здесь играл приказ НКВД № 00447. Формально нарком внутренних дел Николай Ежов подписал акт 30 июля, но началом «операции» в большинстве субъектов СССР значилось 5 августа. Параллельно действовали и другие акты, тайно обрекавшие на смерть сотни и тысячи людей. 16 августа всё тот же Ежов подписал приказ № 59190 «О завершении операции по репрессированию наиболее активных контрреволюционных элементов из числа содержащихся в тюрьмах ГУГБ». Третий пункт документа предполагал уничтожить 1200 заключённых Соловецкой тюрьмы — первенца ГУЛАГа. Речь шла о тех арестантах, у кого кончались сроки заключения и чей выход на свободу сталинский режим считал потенциальной угрозой — прежде всего, политзеков.

Чекисты решили, что на самих островах площадью меньше 400 км2 нельзя тайно убить такое количество людей. Поэтому под расстрельный полигон госбезопасность выбрала место на материке — окрестности карельской Медвежьей Горы, «столицы» Беломорско-Балтийского лагеря (Белбалтлага). Соловецкому начальству во главе с Иваном Апетером полагалось завести дела, наскоро сымитировать следствие, утвердить приговоры и вывести повторно осуждённых на массовую казнь в Карелию. Столичное начальство посчитало, что на такую работу хватит всего два месяца.

Однако на команду Апетера свалился слишком большой объём «творчества». Им предстояло отобрать нужное количество зеков, подготовить на каждого справку и выдумать якобы совершённые уже в тюрьме преступления. У одних это могли быть контрреволюционные высказывания, у других — попытки к побегу, у третьих — иные нарушения. Наконец, затем расстрельные дела уходили на согласование в спецтрибуналы («тройки»), а это тоже отнимало время.

Драгоценные недели соловецкое начальство пыталось отвоевать тем, что систематически фабриковало групповые дела. Например, 134 заключённых, кого удалось связать с Украиной, объединили во «Всеукраинский центральный блок» — несуществующую «национал-террористическую» организацию.

В «ВУЦБ» далеко не все были украинцами. Например, следователи записали туда метеоролога Алексея Вангенгейма. Всё его украинство состояло в том, что в 1881-м будущий учёный родился под Конотопом. С Черниговщины его семья спустя несколько лет уехала в Центральную Россию, и больше Вангенгейм ничего общего с Украиной не имел. Однако соловецких чекистов такие мелочи не смущали. В «блок» включили ещё нескольких узников, также родившихся в украинских областях, имевших там родственников или знавших украинский язык.

Впрочем, костяк «организации» составили реальные украинцы вроде режиссёра Леся Курбаса, драматурга Николая Кулиша, историка Матвея Яворского, писателей Антон Крушельницкого и Валерьяна Пидмогильного. Поэтому в украинской истории соловецкий этап осени 1937-го (он же «Большой», он же «Пропавший») рассматривают как смертельный финал для Расстрелянного возрождения. Под этим понятием подразумевают деятелей культуры УССР, творивших на национальном языке и попавших в 1930-х годах под репрессии — несмотря на однозначную лояльность советскому режиму. С отказом большевиков от прежней политики «коренизации» писавшие по-украински интеллектуалы сперва стали нежелательными на свободе, а затем — опасными в силу одного своего существования.

И эта жуткая закономерность в конце 1930-х годов коснулась не только украинцев. В том же «Пропавшем этапе» значилась ещё одна национальная группа, по делу Мирсаида Султан-Галиева. Речь шла о видном татарском большевике, который в своё время увлёкся идеей исламского социализма, чем похоронил свою политическую карьеру. До своей казни в 1940-м Султан-Галиев сменил несколько мест заключения, при этом на Соловках так и не побывал. Но его имя оказалось удачным зонтиком, чтобы чекисты собрали под ним около 30 оказавшихся на северном архипелаге интеллигентов из разных тюркских народов, от узбеков до крымских татар. Всех их следователи записали в «султангалиевцы» и всем одинаково вынесли смертный приговор.

Конспирация превыше всего

К середине октября 1937 года команда Апетера в целом справилась с поставленной Ежовым задачей. Соловецкие чекисты лишь немного не дотянули до цели — вышло довести до конца 1116 вместо положенных 1200 дел. При этом из-за внутриведомственной неразберихи пятеро заключённых «потерялись»: один скончался ещё до этапа, а четверых ошибочно перевели в другие лагеря. Впоследствии их всех нашли и казнили по фактическому месту пребывания (как, к слову, и самого Апетера — в следующем же 1938 году).

Так образовалась группа из 1111 обречённых людей. О своей скорой участи они могли лишь догадываться. Согласно особому распоряжению замнаркома НКВД Михаила Фриновского (будет расстрелян в 1940-м), заочно приговорённым «тройками» к расстрелу гражданам не сообщали о приговоре. Охрана врала своим жертвам, что тех ждут переводы в другие тюрьмы и лагеря. С помощью такой нехитрой уловки чекисты рассчитывали притупить бдительность арестантов и предотвратить их возможное сопротивление.

16 октября 1937 года этапированных с Соловков забрал капитан госбезопасности Михаил Матвеев, замначальника административно-хозяйственного управления НКВД по Ленобласти. С виду безобидная должность не должна вводить в заблуждение. Как правило, исполнители смертных приговоров в сталинской тайной полиции числились именно АХОшниками. Конкретно же Матвеев представлял исключительного палача-профи, который исполнял смертные приговоры ещё со времён Гражданской войны.

21 октября арестанты с Соловков морем прибыли в пересыльный лагерь близ Кеми. Оттуда их повезли по железной дороге в окрестности посёлка Медвежья Гора — к безымянному в ту пору месту, которое мы сейчас знаем как Сандармох.

Место казни Матвеев выбирал лично. Изначально ему предложили убивать людей на окраине будущего города, но бывалый чекист намётанным глазом определил, что место «категорически не выполняет требования расстрельных полигонов». Прежде всего его страшил риск «расконспирации» — убийства предстояло выполнить тайно.

В Сандармохе Матвееву ассистировали младший лейтенант НКВД Георгий Алафер (также командированный из Ленинграда) и несколько местных чекистов. К 27 октября 1937 года небольшая группа, казалось, преодолела все препоны и приступила к долгожданной бойне. Но в первую же расстрельную ночь грянул форс-мажор. Дело в том, что обречённых в Сандармох доставляли в грузовых машинах, связанными по рукам и ногам. Но кому-то из первой партии арестантов удалось пронести с собой нож. Догадавшись, что его ждёт, смертник перерезал верёвки, кинулся на чекистов и даже успел ранить одного из своих убийц. Правда, палачи оперативно пресекли этот бунт, убив и отчаянного человека с ножом, и его попутчиков.

Мнительный Матвеев тогда настоял на четырёхдневном перерыве, дабы убедиться, что пресловутой «расконспирации» не вышло. Но из Кеми под Медвежью Гору всё это время прибывали новые заключённые. Мест для них в тесном изоляторе Белбалтлага — трёх небольших бараках — не хватало. Так что 1 ноября палачи продолжили убивать уже по откровенно садистскому регламенту.

Жертв из предосторожности теперь раздевали донага, связывали их до обездвиживания, а потенциально опасных — ещё забивали до потери сознания дубинками. Оглушённых людей сбрасывали в ямы, где, как правило, лично Матвеев убивал их выстрелом в затылок.

4 ноября 1937 года команда Матвеева закончила казни в Сандармохе. 10 ноября ленинградец передал расстрельный полигон коллегам из Белбалтлага и лаконично отчитался начальству о выполненной работе: «Приговор в отношении осуждённых к В.М.Н. […] мною приведён в исполнение на 1111 ⁠человек». Чекист наверняка гордился собой — ведь «расконспирации», вопреки всем трудностям, он так и не допустил. Тут так и просится сказать, что спустя несколько месяцев палач сам встал на место своих жертв, но в реальности всё вышло иначе.

В 1940-м Матвеев действительно попался во время чекистского пересменка, когда новая команда Лаврентия Берии вычищала прежних людей Ежова. Сандармохского палача за превышение полномочий посадили на десять лет, но реально тот отсидел всего два года. Дело Матвеева неожиданно пересмотрели, и заключённого не просто выпустили, а ещё и восстановили на службе с повышением.

После войны палача ждала почётная пенсия и долгие 22 года счастливой жизни за счёт государства. Умер он только в 1971 году.

Верный же товарищ Матвеева по сандармохским расправам, Георгий Алафер, даже пережил Матвеева на пару лет. Ему, к слову, ни с какими обвинениями в свой адрес не довелось столкнуться вообще. Но такой хеппи-энд для сотрудника НКВД представлял скорее исключение из правила.

Чекисты наперегонки со смертью

Зимой 1938 года Сандармох принял несколько новых расстрельных этапов из лагерей, только уже не с Соловков, а из учреждений Белбалтлага. В годы Большого террора там провели несколько чисток по разным приказам и директивам. Совокупно они стоили жизней не меньше чем 2643 заключённым, и подавляющее большинство приговоров были исполнены в окрестностях Медвежьей Горы.

Однако ведомство наркома Ежова в те чёрные месяцы зачищало не одни лишь тюрьмы с лагерями. Большой террор подминал под себя людей с другой стороны колючей проволоки, и конкретно в Карелии репрессии носили особенно беспощадный характер. С 1 января 1937 года по 17 ноября 1938 года в республике с полумиллионным населением по политическим статьям осудили от 11,3 до 13 тысяч человек, и не меньше 9800 из них получили высшую меру наказания. Другими словами, на одного отправленного в лагеря жителя приходилось примерно по пять его расстрелянных земляков — чудовищная диспропорция даже по меркам Советского Союза 1937-1938 годов.

В Карелии тогда функционировало не меньше девяти полигонов для казней, но более 50% приговоров чекисты исполнили в Сандармохе. Командовавшие расстрельной командой Александр Шондыш и Иван Бондаренко убивали на износ. В пиковый для репрессий январь 1938-го палачам порой выпадало до 300 и больше убийств за одну ночь. Руководство их усердия не оценило: обоих за превышение полномочий расстреляли ещё до конца 1939 года.

Жестокость чисток обеспечивала специфика приграничного региона, помноженная на недавнюю «коренизацию». В 1920-х годах Москва пыталась сделать из Карелии нечто вроде альтернативной Финляндии. Ключевые должности там занимали финские коммунисты, бежавшие в СССР после поражения в своей гражданской войне. Больше того, большевики устроили приезд в республику порядка 15-20 тысяч этнических финнов, карел и представителей родственных этносов из разных стран. Речь шла о:

• «карбеженцах» — карелах, участниках антисоветского восстания 1921-1922 годов: сперва ушедших в Финляндию, но потом, после обещанной большевиками амнистии, решивших вернуться;
• «финперебежчиках», финских гражданах, воспринявших коммунистическую пропаганду и решивших строить новую жизнь в СССР;
  
  
• «американских финнах», первоначальных эмигрантах в США и Канаду, не прижившихся на новом месте и поддавшихся там левым настроениям.

С началом Большого террора чекисты увидели в этих доверчивых людях готовый материал для политических дел. Госбезопасность не смущало, что ядро «финперебежчиков» и «американцев» составляли убеждённые марксисты. Например, в числе многих под репрессии попал Оскар Корган — некогда редактор рабочей газеты в штате Мичиган, агитировавший земляков перебираться в СССР и сам переехавший туда со всей семьёй.

«Поздно ночью 4 ноября 1937 года они [сотрудники НКВД] постучали в дверь, разбудив мою семью. Они сказали отцу, что он арестован и должен идти с ними. Они не отвечали ни на какие вопросы. […] Помню, что отец сказал [матери], что всё уладит и вернётся раньше, чем она успеет опомниться»

- Мейми Севандер, дочь Коргана

В сентябре 1937 года начальник НКВД в Карелии латыш Карл Тенисон свёл чекистскую конспирологию в единый нарратив. Якобы старое финское руководство республики, изначально работая на Хельсинки, намеренно собрало у себя разномастных шпионов, фашистов и диверсантов. Эта пятая колонна думала выждать момент, ударить СССР в спину и увести карельские земли в состав Финляндии. Поэтому неудивительно, что в республике Большой террор отчётливо напоминал этническую чистку. По оценкам современного историка Ирины Такала, финны, составляя менее 4% от населения территории, образовали там более 40% жертв репрессий.

Вот только высшее начальство по-своему отблагодарило Тенисона за бдительность. Весной 1938-го шпионом и фашистом оказался сам чекист, у которого не вышло миновать уничтожения латышской диаспоры в НКВД. 10 сентября того же года Тенисон скончался: по-видимому, его крепко избили на допросе. Борьбу с финским национализмом подхватил преемник погибшего, Степан Матузенко. Но и этот выходец из-под Винницы сильно не преуспел — Тенисона он пережил меньше чем на полтора года.

Про гражданское руководство Карелии здесь и говорить нечего. С июля 1937-го по июнь 1938 года первые секретари обкома ВКП(б) сменялись здесь четырежды, и трое из этих бюрократов вслед за должностью теряли и свои жизни.

Расстрельный полигон экспериментов

В истории Сандармоха со всех сторон было бы проще и приятнее поставить точкой 1997 год. Тогда сотрудники «Мемориала» после долгих поисков (пригодились и чудом найденные показания Матвеева) нашли бывший расстрельный полигон.

«[На первой памятной церемонии 27 октября 1997 года] было ещё много детей расстрелянных, помнивших момент ареста их отцов и матерей. Для них это было как отложенные похороны родного человека, которые наконец состоялись. Приехали делегации из Удмуртии, Татарстана, из других республик и, конечно, из Украины, которая потеряла здесь очень многих. Католическая церковь была очень активна, потому что жертвами только Большого Соловецкого этапа стали 30 католических священников. РПЦ в тот момент также участвовала в общем процессе»

- Ирина Флиге, директор научно-информационного центра «Мемориал»

Но этот финал оказался если не ложным, то промежуточным. В середине 2010-х годов в Карелии — сразу после открытия дел против Юрия Дмитриева и директора Медвежьегорского городского музея Сергея Колтырина (к сожалению, ныне покойного) — началась атака на само урочище. Сначала в печати вышла книга историка Сергея Веригина и журналиста Армаса Машина «Загадки Сандармоха». Её авторы выдвигали гипотезу, что в этом месте могут лежать останки не только репрессированных граждан, но и погибших во Второй мировой красноармейцев. Якобы финская армия при оккупации Карелии в 1941-1944 годах нашла в Сандармохе братские могилы и использовала их для погребения расстрелянных советских военнопленных.

Финская оккупация носила действительно жестокий характер. Официальный Хельсинки в те годы прямо провозглашал курс на аннексию Карелии с её последующим избавлением от «инонационалов» (грубо говоря, всех, кто не мог доказать принадлежности к финнам, карелам и родственным народам). К схваченным красноармейцам оккупанты после недавней Зимней войны относились по-скотски. Из примерно 64 тысяч пленных РККА у финнов погибло не меньше 18 тысяч, причём до 1200 военных были расстреляны за реальные и мнимые нарушения.

Однако в самой Финляндии давно установлено, где именно их прадеды содержали и казнили советских пленников. В относительной близости от Медвежьегорска такие места есть, но Сандармох в их число никак не входит. Урочище в 1941-1944 годах стояло у кромки фронта, и расправы в этом месте были бы смертельно опасны для самих палачей. Наконец, не выдерживает критики постановка вопроса, что финны, будто бы обнаружив захоронения НКВД, решили по-тихому подкинуть туда новые трупы. В условиях мировой войны Хельсинки однозначно бы врубил тогда пропаганду на всю мощь и объявил бы целому свету о зверствах большевиков — подобно тому, как поступили немцы весной 1943-го, найдя могилы польских офицеров в Катыни.

Тем не менее в 2018-2019 годах провластное Российское военное историческое общество предприняло серию раскопок в Сандармохе, желая доказать «финскую теорию». Сомнительное со всех сторон мероприятие дало весьма скромные результаты. По меткому замечанию директора музея Международного «Мемориала» Ирины Галковой, РВИО так и не нашло в урочище не одной вещи старше 1937 года. Были у поисковиков и откровенные проколы. Например, раскопав очередное захоронение, они убеждали журналистов, что там лежат военнопленные, а не заключённые ГУЛАГа — на зеках, мол, не могло быть самодельных калош из автопокрышек. В действительности же подобная обувь («чуни», «суррогатки», «ЧТЗ» и т.д.) фигурирует в воспоминаниях едва ли не всех, кто сидел в сталинских лагерях.

Республиканское и федеральное начальство в этой ситуации поступило своеобразно. На какое-то время на сандармохском фронте наступила тишина. А в военном 2023-м там без лишнего шума установили стелу «Жертвам финской оккупации» — притом, что до сих пор не установлено ни единого имени красноармейца, которого якобы казнили в урочище. Зато у провластных активистов, ежегодно срывающих церемонии 5 августа, на один каверзный вопрос стало больше: мол, почему вы не поминаете жертв финских нацистов?

Но куда полезнее этим людям было бы вспомнить: открытые инакомыслящие составляют среди жертв Сандармоха не просто меньшинство, а статистическую погрешность. А вот тех, кто искренне верил своему режиму, усердно ему служил или просто пытался с ним ужиться, в карельских лесах лежат сотни и тысячи. О таком ли будущем для себя мечтают сейчас те, кто направляют сомнительного толка активистов устраивать балаган на траурных мероприятиях?