loading...

«В иранцах накопилось слишком много безнадёги, они уже не верят в свою систему»

В Иране продолжаются беспрецедентные за всю историю исламской республики массовые антиправительственные протесты. Пока Дональд Трамп в неясных выражения обещает помочь протестующим, а прогрессивная общественность на Западе хранит молчание, счёт убитых режимом иранцев уже может идти на многие сотни людей. Достоверных данных о положении в стране мало: в Иране «по традиции» в таких случаях глушат интернет. Востоковед, автор телеграм-канала и книги «Всем Иран» Никита Смагин (Минюст РФ считает его иноагентом) объясняет, почему исламская революция полыхнула массовым протестом, чего боятся аятоллы и какие выводы из ситуации в восточной стране могут сделать в Кремле.

Протесты в Тегеране, январь 2026 года. Кадр из видео: YouTube

- В пятницу 9 января стало известно, что аятолла Хаменеи впервые за несколько дней выступил публично. Уже ходили разговоры, что он в Москву собрался бежать, а он вдруг появился, притом с весьма жёсткой речью. Это стоит считать важным событием?

- В целом на публике Хаменеи появляется редко. И обычно он по пятницам после молитвы как раз выступает, тут нет ничего удивительного. Да и насчёт протестов отдельные заявления у него уже были.

Сами слова рахбара — ничего странного, я не вижу там ничего из ряда вон выходящего. Другой вопрос, что иранская власть начинает тревожиться из-за происходящего. Это видно по тем же отключениям интернета. Или по нервным реакциям на выступления Трампа. Как только тот что-то про Иран скажет, иранские политики заявляют, мол, всё это неприемлемо, мы на это ответим и всё в таком духе. Я бы сказал, что два дамоклова меча повисли над властями. С одной стороны, кризис легитимности, который выражается в протестах, с другой стороны — угроза ударов США и Израиля. Они могут соединиться в одной точке.

А само по себе выступление Хаменеи скорее дежурное. Не советую его переоценивать. На фоне протестов вышел, сделал заявления, успокоил публику. Показал, что Исламская республика всё ещё есть, что она готова сопротивляться. И Соединённым Штатам, и внутренним врагам.

- Часто ещё поговаривают, что Хаменеи уже слабо влияет на реальную политику, потому что чуть ли не при смерти…

- Слушайте, пересуды о его здоровье были всегда. Понятно, что в 86 лет человеку трудно быть полностью здоровым и он в любой момент может умереть. Детальной информации у меня нет, как, думаю, нет и у кого-либо из внешних наблюдателей.

Упал ли его авторитет в элитах после Двенадцатидневной войны против Израиля и США? Думаю, что среди многих — да, ослаб. Та стратегия, которой Хаменеи придерживался все последние годы, не просто показала себя неэффективной — она рухнула. Все эти годы рахбар стремился избегать прямых столкновений с американцами и израильтянами, всегда стремился воевать с ними через прокси: хуситов, «Хезболлу», ХАМАС и прочих.

Считалось, что эти радикальные движения — сдерживающий фактор для Израиля. Но в нужный момент вся система рухнула, по Ирану нанесли удары, и он ничего не смог сделать. Так что да, люди наверху могли задуматься насчёт перемен. Но это не значит, что элиты готовы отказаться от Хаменеи. Вокруг него есть консолидация — конечно, не широких масс, а прослойки лоялистов. Людей, которые понимают, что при любых других порядках они начнут жить сильно хуже.

Таких людей не так уж мало. Возьмём тот же Корпус стражей исламской революции. Это не только военные, там много гражданских бюрократов. При Хаменеи корпус сильно разросся, он контролирует много фондов, бизнес, совокупно это 20% иранской экономики. И всё это завязано на лидера республики, он гарант системы.

Так что высшее руководство КСИР понимает: смена власти для них опасна. Думаю, они готовы пободаться, чтобы сохранить того же Хаменеи.

- Последнюю неделю поступают слухи, что протестующие берут целые города и на их сторону переходит полиция. Можно ли им верить?

- По-моему, информация о взятии городов — скорее вбросы. У нас нет на этот счёт верифицируемой информации. Что такое «взять город»? Это значит захватить там все административные, военные объекты, другую инфраструктуру. Пока нет ни видео, ни фото, которое бы такое подтвердили. Всё зиждется на отдельных заявлениях из оппозиционных кругов. Мол, мы захватили такой-то и такой-то город; чаще всего Абданан на западе страны называли. Кстати, его не надо путать с Абаданом, это порт у Персидского залива.

Точно есть случаи, когда толпы протестующих заставляют полицию отступать. Их мало, но это случается. Переходы силовиков? Нет, такого не могу подтвердить. Единственное, за прошедшие сутки получил от одного более-менее надёжного источника сообщение — подчеркну, не сообщения, а одно сообщение — что несколько сотрудников сил безопасности арестованы за то, что отказались стрелять по толпе. Даже если это так, пока это единичный случай, даже город или провинция там не упомянуты. Непонятно, насколько это станет массовым явлением.

- А как можете прокомментировать слухи о массовых расстрелах манифестантов силами безопасности? Уже циркулирует кошмарная цифра в 2000 погибших при разгоне протестов.

- То, что количество убитых сильно увеличилось за 9-11 января, как только интернет отключили — факт. Но мы не знаем точных цифр, поэтому мелькают разные данные. Верифицировать их в такой ситуации очень трудно. Думаю, точное число мы можем не так скоро узнать, подключение интернета не решит всех проблем.

В целом цифра в 2000 [жертв] не выглядит совсем уж невероятной. Напомню, в 2019 году на пике протестов за неделю уже убили 1500 человек. Пока для Ирана это антирекорд, но сейчас он может пасть.

Протесты в Иране, январь 2026 года. Кадр из видео: YouTube

- Вы упомянули про могущество Корпуса стражей при аятоллах. Но в Иране есть и «обычные» армия с полицией. У них нет ревности и обид на КСИР, которые могли бы заставить пойти против режима?

- Разумеется, в армии многие недовольны тем финансированием и возможностями, что есть у КСИР. Понятные человеческие обиды. Но чтобы от этого идти к тому, чтобы скинуть весь режим? Нет, о таких настроениях я не знаю.

Как мне кажется, важнее, что основная часть личного состава и КСИР, и армии — это солдаты-срочники. Молодые люди, которые просто отбывают повинность, 2 или 2,5 года. Если эту молодёжь бросят подавлять протесты, непонятно, как они себя поведут. Пока волнения подавляют другие люди: полиция, разные спецподразделения, [аффилированное с Корпусом стражей] ополчение «Басидж» и другие. Особые отряды, которые занимаются подавлением протестов не первый год, из специально отобранных людей, людей лояльных и мотивированных.

Если продолжится старая иранская история — что эти люди со своей работой справятся — то там мало шансов, что в тех же элитах начнутся манёвры и раскол. А если протест разрастётся, старых сил станет недостаточно, и придётся отправлять срочников, то тогда всё станет куда интереснее.

- Хорошо, в Иране ещё есть и разветвлённая светская бюрократия во главе с президентом Масудом Пезешкианом. Они могут повести свою игру?

- Может, они и колеблются, но пока мы не видим никаких проявлений этих колебаний. Мы не можем залезть в голову тому же Пезешкиану, а на публику он ничего такого не показывает. И понятно почему: как только ты такое покажешь, ты окажешься в тюрьме. Исламская республика, как и другие авторитарные государства, хорошо понимает, что такое раскол элит, как это опасно для системы и любые колебания здесь пресекаются.

Но мы можем предположить, что светские бюрократы и реформисты в Иране понимают, куда ведёт ситуация и хотят перемен. Запрос на перемены пронизывает всё общество — бюрократия вряд ли составляет исключение, хоть и публично об этом не объявляет.

«Наиболее радикальный протест — в маленьких городах, сельской местности»

- А если посмотреть на ситуацию глазами простого иранца, который хочет держаться подальше от политики. Вот, допустим, я такой вот аполитичный житель. Я могу продолжать прежнюю жизнь или уже должен определяться, с кем я?

- Всё зависит от того, чем именно вы занимаетесь. Есть забастовки, они носят массовый характер: на базарах, на производстве. Местами коммерческая жизнь останавливается. То есть на базар за покупками, скорее всего, вы не сходите.

В университетах объявлены выходные, поэтому, если вы студент или преподаватель, тоже туда не сходите. Есть много сфер, где действуют ограничения. Но кафе, магазины, рестораны — они работают, правда, не в момент активных протестов.

- А в каких местах Ирана сейчас протестная активность сильнее?

- Всё примерно так же, как и было раньше. Главный протестный город — это столица, Тегеран. Последние сутки там идёт огромное количество выступлений, десятки по всему городу.

Горящие машины в Тегеране, январь 2026 года. Кадр из видео: YouTube

Но наиболее ожесточённое сопротивление, наиболее радикальный протест происходят в маленьких городах и сельской местности. Особенно в провинциях, населённых курдами. Курдские регионы, как и раньше, в лидерах радикального протеста, там есть столкновения с силовиками, есть погибшие, причём и среди сил безопасности тоже. Откуда у протестующих оружие? Опять же, деталей мало. Просто исламская республика сама признала гибель нескольких силовиков, по-моему, не из собственно полиции, там из других структур люди.

Был случай в провинции Систан и Белуджистан [на востоке страны у границ с Афганистаном и Пакистаном], там вооружённые люди вроде как напали на базу «Басидж». Будто бы со стороны КСИР погибли люди. Но иранские власти пока этого не подтвердили.

А в целом протестуют везде. По-моему, буквально пара провинций осталась, где вообще ничего не было. С точки зрения географии протестует вся страна, но на общем фоне заметно выделяются Тегеран и курдский запад Ирана. Причём на окраинах страны есть вооружённое сопротивление. Люди либо хранили оружие тайно, либо нелегально получают его из-за границы. Но пока масштабы вооружённого сопротивления незначительны, оно возможно только там, где живут курды или белуджи.

Карта протестов в Иране в декабре '25 — январе '26. Источник: Wikipedia

- И всё-таки: что именно так разозлило иранцев этой зимой? Падение уровня жизни? Но все последние 10-15 лет жить в стране лучше не становилось.

- Уровень жизни падал не последние 10-15, а именно восемь лет, когда Трамп вышел из ядерной сделки [и восстановил санкции против ИРИ]. Так что у Ирана сейчас накопленный эффект жизни в экономической стагнации.

Если брать 1990-е годы, то экономика страны вполне себе росла. В 2000-х — тоже, хоть и меньше, по 2-3% ВВП в год. А вот в 2010-х — уже неровно, были новые санкции от Обамы, потом их отменяли, но в итоге ядерная сделка всё равно сорвалась. В итоге — рост инфляции в 40% ежегодно и девальвация валюты. В 2018 году за доллар давали около 45 тысяч иранских риалов, а сейчас — 1,4 миллиона иранских риалов.

Так что у людей в Иране накопленная усталость, чувство безнадёги. Жизнь не просто ухудшается — нет никакой надежды, что она вообще когда-нибудь улучшится. Такое ощущение для исламской республики в целом новое. В 1990-е или в 2000-е годы его не было. Тогда царил сдержанный оптимизм, а сейчас его не осталось? Да, можно сказать и так.

Видите, ситуация небанальная: восемь лет подряд всё становится только хуже. Обычно за любым обвалом следует медленное восстановление, как в 1990-х в России. Даже если у вас лично всё плохо, всё равно можно надеяться, что через год-два как-то всё образуется. И в Иране такого уже нет, продуктовая корзина среднего иранца дорожает вдвое каждый год. И вот так всё продолжается с 2018 года. Отсутствие изменений рождает чувство безысходности.

«Задача иранцев — свергнуть режим и вернуть на престол монарха»

Протестующий держит в вытянутых руках фотографию наследного принца Резы Пехлеви. Кадр из видео: YouTube

- Но это всё про экономику, а что насчёт политики? Там у аятолл всё настолько же плохо, как в финансах и народном хозяйстве?

- Да, среди иранцев есть кризис веры в политическую систему. Зародился он не вчера, но более-менее оформился в начале 2020-х годов. Тогда консерваторы заполучили большинство мест в парламенте, и консерватор же [Ибрахим Раиси] стал президентом. Реформистов вытеснили из системы: их не допускали до выборов, обвиняли во всех бедах, заявляли, что [при президенте-реформисте Хасане Рухани] доверились Западу, а Запад их кинул.

Электорат реформистов в них действительно разочаровался, но от этого не стал электоратом консерваторов. А реформистских избирателей всегда в стране было больше. Как следствие, люди перестали верить в систему, в выборы, в сменяемость власти. Даже возвращение в президентское кресло условного реформиста — Пезешкиана — не повлияло на ситуацию. Люди всё так же не верят в систему. И это большая проблема.

Но всё-таки самая главная проблема — социально-экономический кризис. Ведь даже если вам не нравится политическая система в вашей стране, но ваша жизнь улучшается, вы с куда меньшей вероятностью выйдете на протест. Посмотрите на ту же Саудовскую Аравию, которая с точки зрения авторитарности Ирану не уступает, но в экономике всё по-другому.

- До этих протестов часто приходилось слышать: иранцы так же разобщены, как и россияне, единое массовое действие против режима невозможно, нет общепризнанных лидеров и организаций. Что изменилось?

- Да, последние годы среди несистемной оппозиции в Иране был кризис лидерства. Если ты несистемный политик, то либо тебя сажают в тюрьму, либо выдавливают в эмиграцию, либо убивают — обычно при разгоне очередных протестов. По-настоящему оппозиционные лидеры в этой системе не выживали, даже на локальном уровне.

Сегодня у протестов есть качество, которое отличает их от предыдущих. Впервые есть лидер. Он был и раньше, но мало кто в него верил — Реза Пехлеви [сын низвергнутого Исламской революцией 1979 года шаха Мохаммеда Резы Пехлеви]. В нём стали видеть символ возможности перемен. Понятно, что это произошло в условиях кризиса лидерства, когда нет альтернатив.

Тем не менее это произошло. Раньше принца Резу поддерживала в основном диаспора, в Иране он воспринимался равнодушно. Но сейчас ситуация меняется на глазах — люди выходят на улицы именно по его призыву. Благодаря Резе они ощутили свою силу и свою многочисленность. Впервые у них появилась чёткая цель — свергнуть исламскую республику и вернуть светскую монархию. Совсем не факт, что это случится, но впервые у иранских протестующих появилось чёткое политическое целеполагание.

- Вы думаете, принц Реза обладает нужным потенциалом как лидер?

- Качества политика у него безусловно есть. У него немалый опыт — пусть и своеобразный. Реза по понятным причинам не живёт в Иране с 1979 года, но почти всё это время он был на публике. Охотно раздавал интервью, взывал к иранцам внутри страны, общался с диаспорой, обличал исламскую республику.

Сейчас он смог консолидировать вокруг себя протестную активность. Это факт, и это несомненное достижение. Другой вопрос, будет ли этого достаточно, чтобы управлять страной? Руководить государством — совсем не то же, что координировать протест. Сам Реза заявляет, что у него есть команда экспертов, что он готов вести реформы в Иране, придёт и всё сделает.

Реза Пехлеви. Фото: Facebook

Сомнений тут не может не быть — наследный принц ни разу в жизни ничем не управлял. Но иранцев пока это как будто не волнует. Их задача свергнуть режим и вернуть на престол монарха.

- При покойном шахе в Иране было сильное левое подполье: «Моджахедин-э Халк», ОПФИН, «Форкан» и прочие. Они боролись и с монархией, и против аятолл. Сейчас их уже нет?

- Действительно, левое движение в Иране совсем не то, что в конце 1970-х годов. И дело даже не в том, что при Хомейни их выдавливали и уничтожали. Больше того, режим тогда перехватил многие левые идеи. Исламская республика до сих пор остаётся весьма левым проектом — с субсидиями, с популизмом, с рассуждениями про угнетённый народ. Там вообще много заимствований из марксизма, переосмысленных в исламском духе. Поэтому левые идеи среди протестующих иранцев не особо-то и популярны.

Отдельные люди, разделяющие такие взгляды, есть, а организованной силы с возможностями — нет. «Моджахедин-э Халк» формально ещё существует, у неё есть какая-то агентура «на земле», какие-то представители. Но они ещё в 1980-е и 1990-е годы сильно себя дискредитировали: организовывали теракты, там погибло много мирных жителей. Поэтому их влияние среди населения давно совсем не то.

Так что левое движение в Иране далеко от того, чтобы представлять альтернативу монархическому варианту. Альтернатива, скорее, это освободительные движения национальных меньшинств. Вот они существуют во многих регионах, прежде всего, Курдистане и Систане и Белуджистане. Если падёт исламская республика, велик риск сепаратизма? Безусловно, особенно у курдов. Систан-Белуджистан — там сложнее, там не всегда понимаешь, где бандиты, которые крышуют наркотрафик, а где реальные борцы за идею. У курдов всё лучше и с идентичностью, и со структурами, и с готовностью к борьбе.

Другой вопрос, что если вы хотите реального отделения и создания своего государства, то вам нужно больше поддержки, чтобы кто-то вас в новом статусе сразу признал. Мировая практика последних лет показывает, что государства в целом неохотно признают пересмотр существующих границ.

«В Кремле смотрят на Иран и наверняка думают, что аятоллы размякли»

- Какие варианты развития событий в Иране вы сейчас считаете вероятными?

- Давайте начнём с базового сценария. Если не будет иностранного вмешательства, если Трамп не ударит по Ирану, то всё может потихоньку потухнуть.

Правда, от этого для исламской республики не снимется вопрос: «А что дальше?». Кризис экономики и политической легитимности там очевиден, и для властей тоже. Изменения в будущем неизбежны. Но тогда [если протесты подавят], они будут связаны с уходом [из жизни] нынешнего верховного лидера. И только потом пойдёт глубокая трансформация.

При этом я всё ещё считаю высокой вероятность удара США или Израиля. А тогда вероятными станут сразу несколько вариантов.

- Вот вы говорите: «удар». Но удары бывают разными, можно ракету куда-нибудь запустить, а можно десантников в столице высадить…

- Нет, ну наземная операция в Иране — это почти исключено. Я имею в виду удары с воздуха, разумеется. Но и они могут быть разными. Одно дело, если Трамп просто обойдётся символической атакой — ударит по какому-нибудь объекту сил безопасности и скажет, мол, я за свои слова ответил. Такой удар не приведёт к смене режима.

Другое дело, если Израиль и США используют ситуацию, чтобы закончить начатое [в Двенадцатидневную войну]. Уничтожат до предела возможного ракетную инфраструктуру Ирана и объекты ядерной программы. Это более сложная задача, которая предполагает удары по разным частям страны. Непонятно, как сложится ситуация, будут ли жертвы среди мирного населения, как отреагирует народ.

Есть и третий вариант — Трамп прямо поставит задачей смену режима. Для этого мало уничтожить руководство исламской республики, власть нужно будет взять. Нужно будет координировать действия протестующих, организовать их и направить, чтобы они сами стали властью. Очень сложная задача. Но вероятность такого я бы не стал исключать.

Сейчас Иран подошёл к сложной развилке. Страна находится в ситуации, когда исламская республика, чтобы сохраниться, должна либо стоять насмерть, либо пойти на радикальную трансформацию. Пойти на не просто реформы, а именно пересмотр всех основ: то есть отказаться от лозунга «Смерть Израилю, смерть Америке!», который рождает бесконечные войны, отказаться от всех прежних исламистских подходов. Если этого не произойдёт, то, возможно, будет история Венесуэлы до последних событий: [диктаторская] власть существует, но часть территорий ей фактически не подчиняется.

Если же США с Израилем ударят, по-настоящему поддержат протестующих, то вариантов тоже может быть много. Это и гражданская война, и этап нестабильности, и смена власти по разным сценариям. Верю ли я в раскол иранских элит? Я допускаю и то, что Хаменеи убежит в Москву, но для этого должно произойти что-то принципиально новое, после чего власть зашатается, почувствует, что ей угрожает что-то серьёзное. Пока она этого не чувствует. Возможно, удар Трампа подтолкнул бы иранские элиты в этом направлении.

- А что Россия? Как и в случае с Асадом, Москва для Хаменеи — не больше чем пункт для эвакуации при неудаче?

- Она может помочь ещё вооружением. Россия уже его поставляет Ирану. Но открыто вмешаться на стороне властей — нет.

Какие уроки могут извлечь российские власти из иранских событий? Кремль всегда внимательно смотрел за Ираном и много чему у него учился. Например, учился же моделям обхода санкций или блокировкам интернета. Ограничения интернета в России очень похожи на иранские, включая практику «белых списков». В Иране порой так делают, что у тебя отрубают все внешние источники и ты оказываешься в такой расширенной локалке. Не помогает даже VPN: доступны заказ такси или банковские сервисы, но в почту или мессенджеры уже не зайдёшь.

Но тут вопрос в том, что политики всегда оценивают опыт других стран субъективно. Они переоценивают свой личный опыт. Они на него всё время ставят. Российская динамика показывает, что власть не собирается давать несогласным никакой слабины, вообще никому. И, думаю, сейчас Кремль видит ситуацию так: иранские власти слишком размякли, упустили инициативу, дали против себя протестовать. Наверняка руководство России считает, что оно подобного не допустит любой ценой.

Подпишитесь на нашу рассылку.
Спасибо за подписку!
Ссылка для подтверждения регистрации отправлена на ваш адрес электронной почты!
Нажимая «Подписаться», вы соглашаетесь на обработку ваших данных в соответствии с Политика конфиденциальности и Условия обслуживания.

Эта публикация доступна на следующих языках:


Link