Попытать — счастье. Как в России то запрещали пытки, то вводили их снова

В последнюю неделю календарного лета правительство РФ отметилось странным актом. В СМИ попало постановление №1266 за подписью Михаила Мишустина на имя главы государства. Авторы документа предложили Владимиру Путину денонсировать конвенцию Совета Европы по предупреждению пыток и бесчеловечного обращения или наказания.

Даже если адресат акта подпишет предложение, юридически это не будет означать легализации пыток в стране. Россия по-прежнему числится участницей аналогичной конвенции ООН, да и 21-я статья федеральной Конституции прямо гласит: «Никто не должен подвергаться пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению или наказанию». Целых три статьи, так или иначе запрещающие пытки, содержит и УК РФ: №117 («Истязание»), №286 («Превышение должностных полномочий») и №302 («Принуждение к даче показаний»).

Однако трудно отделаться от ощущения, что постановление №1266 — понятный сигнал для силовиков. Мол, наверху видят, как опасна и трудна ваша служба, а финальный результат важнее либерального вздора из каких-то там бумажек. Можно поставить вопрос и так: документ за подписью Мишустина — первый за 86 лет отечественной истории акт с поощрением пыток (после телеграммы ЦК ВКП (б) от 10 января 1939 года «О мерах физического воздействия к арестованным»). Между тем вся история этого постыдного феномена показывает, что поощрение пыток — необратимый процесс с непредсказуемыми результатами. Нередко выходило так, что инициатива здесь оборачивалась против своих же инициаторов.

Терпеливый (возможно) спасётся

Даже если брать в расчёт только Европу, пытки воспринимались здесь нормой в течение обширного периода: от раннего феодализма вплоть до эпохи Просвещения. Русские земли в этом отношении были ничем не хуже и не лучше других государств Старого Света.

Да, изначально считалось, что причинять боль можно лишь к выходцам из низов общества. Но со временем эта установка отошла — по мере отмирания рабства, закрепощения крестьян, становления централизованных государств и усиления церкви. Сравнительно гуманные аналоги пыток вроде ордалий или судов поединком отмерли, а истязать начали всех подозреваемых вне зависимости от социального статуса. Особенно это касалось тех, кого обвиняли в наиболее страшных по меркам своего времени злодеяниях — госизмене и исповедании ересей.

В разных королевствах и княжествах сложились похожие стандарты сыскных процессов. Они не подчинялись современным принципам презумпции невиновности и защиты прав обвиняемых. Представший перед судьёй-следователем должен был любой ценой засвидетельствовать свою невиновность. И для средневековых людей лучше всего о правоте человека говорила его способность терпеть боль и не менять данных показаний. В конце концов, тогдашнее зачаточное состояние криминалистики не оставляло следствию особых альтернатив жестокости — ни об отпечатках пальцев, ни о тестах ДНК, ни о снимках с уличных камер ещё не могло идти и речи.

Сыскные процессы прижились и в молодом Русском государстве со столицей в Москве. В 1497 году князь Иоанн III Великий в своём Судебнике официально легализовал пытки. О физическом воздействии на подследственных прямо говорилось в двух статьях документа — №№ 14 и 34. Первая разрешала пытать прирочных человеков, то есть тех, на кого указывал уже изобличённый злоумышленник. Вторая же позволяла должностным лицам назначать экзекуции по своему усмотрению.

А которому дадут татя [преступника], а велят его пытати, и ему пытати татя безхитростно, а на кого тать что взговорит, и ему то сказати великому князю или судии, который ему татя даст…

- из Судебника 1497 года

Притом данные под пытками показания могли служить аргументом и для смертных приговоров — за разбои, убийства, церковную татьбу и иные правонарушения. Нередко так и случалось на практике.

Недоноситель хуже бунтовщика

На рубеже ⁠XV — XVI веков в Русском государстве сложился нехитрый порядок пыток. Московские ⁠специалисты ⁠не использовали затейливых приспособлений вроде «испанских сапог» или «железной девы». ⁠Главным средством служила деревянная дыба — простая ⁠конструкция в форме буквы «П». К её перекладине и подвешивали жертву со ⁠связанными сзади руками. От этого в русском языке и появился эвфемизм «заплечных дел мастера» в отношении палачей.

Пытки на дыбе не всегда требовали от исполнителей особого усердия. Нередко жертвам хватало просто «виски» на устройстве, которая могла длиться ⁠больше часа — многие от боли теряли сознание. Если же подозреваемые упорствовали, экзекуторы подвершивали им к ногам тяжести («встряска») секли кнутами и батогами, капали им воду на выбритую голову или подвергали другим издевательствам. Многое зависело от конкретной эпохи: известные своим садизмом правители поощряли новинки в пыточном процессе. Например, при Иоанне IV Грозном людей секли горящими вениками, а при Петре I — раздирали им спины «кошачьей лапой», подсмотренной монархом во время путешествий по Западной Европе.

Особенно непримиримы палачи были в отношении тех, кого считали государственными преступниками. Зачастую «злодеяния» политзеков тех далёких времён (впрочем, как и в современной России) были высосаны из пальца. Так, в 1627 году некий Василий Лось из города Ливны на Орловщине вытерпел сотню кнутов, десяток «встрясок» и три порки горящими вениками. Но на последнем круге истязаний полуживой орловчанин не стерпел и сознался в страшном преступлении — однажды мужчина прилюдно спел песню про царя Бориса Годунова. Дело в том, что при первых Романовых правивший поколение назад монарх считался табуированным персонажем; в своё время Борис из страха потерять власть пытался пресечь своих будущих преемников.

А буде кто, узнав или услышав на царское величество в каких людях скоп и заговор или иной какой злой умысел, а […] про то не известит [власти], и его за то казнить смертью безо всякой пощады

- из Соборного уложения 1649 года

Случай Василия нельзя считать эксцессом исполнителя. В «бунташном» XVII веке к реальным заговорщикам систематически приравнивали не только церковных раскольников, но и неосторожных шутников, песенников и сквернословов в адрес монарха. Палачи не видели никакой разницы между людьми вроде Лося и, скажем, ветеранами восстания Степана Разина.

Больше того, законы Русского государства прямо обязывали подданых доносить о любом поклёпе на монарха — доказанное недоносительство каралось смертью. В 1649 году эта норма вошла в Соборное уложение, свод законов царя Алексея Михайловича, по которому страна будет жить больше 180 лет.

Царь-реформатор, он же — экзекутор

Как уже было сказано выше, петровские реформы нисколько не добавили российскому следствию гуманизма. Напротив, пытать при царе-реформаторе в стране стали чаще, жёстче и куда более систематически. Неслучайно одной из первых новаций Петра I в 1686-м стало учреждение Преображенского приказа (впоследствии Тайной канцелярии) — фактической госбезопасности, в застенках которой пытали реальных и мнимых политических преступников. Современный историк Евгений Анисимов упоминает о документальных подтверждениях того, что монарх лично участвовал в работе «преображенцев».

К тому времени в России отмерли старые правила, хоть как-то ограничивавшие пытки. Так, ушло прежнее снисхождение к тем, кто подтверждал все обвинения против себя от одного вида дыбы, кнутов и других зловещих инструментов. Теперь малодушных прогоняли через три положенные пыточные каденции точно так же, как и упрямцев, отрицавших свою вину. Вдобавок, теперь от пытки не защищал никакой социальный статус. На дыбу отправляли и священников, и аристократов.

Здесь показателен кейс генерального писаря и судьи Запорожского войска Василия Кочубея и полтавского полковника Ивана Искры. В 1707 году двое запорожцев донесли на своего гетмана, небезызвестного Ивана Мазепу: «Хочет Великому Государю изменить, отложиться к ляхам, а Московскому государству учинить пакость великую». Однако Мазепа тогда был у Петра на хорошем счету, да и убедительных доказательств у Кочубея с Искрой не нашлось. Горе-доносчиков отправили под пытки, где палачи выбили из них признание в клевете. В 1708-м обоих украинцев казнили.

Последующие события показали, что Кочубей и Искра не сильно-то и заблуждались. Несмотря на то, что Мазепа «отложился» не к полякам, а ко шведам, Пётр I де-факто признал ошибку. Обоих казнённых торжественно перезахоронили, а их семьи осыпали милостями. Тем не менее вешать на дыбы и бить кнутами подданных империи не перестали. Как известно, в 1718 году при пытке погиб даже родной сын самого монарха — царевич Алексей. А счёт разного рода анекдотчикам, песенникам и ворчунам из простонародья шёл на многие сотни человек.

Ничего не поменялось и при наследниках Петра. В 1742 году Тайная канцелярия даже издала «Порядок, каким пытать обвиняемых», развёрнутую обстоятельную инструкцию для экзекуторов.

Положено только три раза пытать, но когда случится пытанному на второй или третьей пытке речи переменить, то ещё трижды пытается. И если переговаривать будет в трёх пытках, то пытки употребляются до тех пор, пока с трёх пыток одинаковое скажет. Ибо сколько б раз пытан ни был, а есть ли в чём-нибудь разница в показаниях будет, то в утверждение должен ещё три пытки вытерпеть.

- одно из положений «Порядка»

Сам палаческий цех к тому времени научился решать многие вещи по обычаю. Эта специфическая среда во многом походила на касту: не самое почётное ремесло обычно передавали по наследству. Исполнителей казней и пыток соседи по понятным причинам не жаловали. Например, палачи традиционно женились на дочерях коллег или секс-работницах. Но это нисколько не мешало им наживаться за счёт взяток: одни платили за щадящие пытки для себя, а другие — за максимально брутальные экзекуции своих недругов.

Бабушка начала — внуки закончили

Правления цариц Анны Иоанновны (1730-1740 годы) и Елизаветы Петровны (1741-1761 годы) стали золотым веком российской пытки. От дыб, кнутов и горящих веников не был застрахован буквально никто. Особенно здесь отличилась чрезвычайно деспотичная Анна, не жалевшая даже собственных соратников.

Показательно хотя бы падение Артемия Волынского, одного из кабинет-министров императрицы. В 1730-х годах он сам руководил «допросами с пристрастием» неугодных аристократов. Примечательно, что исполнителем обычно выступал войсковой прокурор Василий Суворов. Потомкам тот запомнится как отец прославленного полководца, но вот современники знали его прежде всего как исключительно жестокого экзекутора. Тандем Волынского и Суворова раз за разом превращал в сломленных калек самых здоровых и сильных мужчин.

Однако в апреле 1740 года уже на самого Волынского донёс политический соперник — главный фаворит Анны, печально известный Эрнст Бирон. Составленный Волынским «Генеральный проект о поправлении России» немец-временщик преподнёс как покушение на самодержавную власть. Все попытки Волынского оправдаться успеха не дали: его жестоко пытали и публично казнили. Не исключено, что в истязаниях над Артемием Петровичем поучаствовал и его бывший товарищ Суворов.

В каком-то роде страдания Волынского оказались не напрасны. Спустя 22 года в Санкт-Петербурге после очередного дворцового переворота к власти пришла Екатерина II. Последняя из женщин на российском троне была одновременно первым главой государства, кто принципиально осуждал пытки. Ознакомившись с делом казнённого министра, новая императрица сочла его абсурдным.

Из дела сего [Волынского] видно, сколь мало положиться можно на пыточные речи, ибо до пытки все сии несчастные утверждали невинность Волынского, а при пытке говорили всё, что злодеи хотели. Странно, как роду человеческому на ум пришло лучше верить речам в горячке бывшего человека, нежели с холодной кровью. Всякий пытанный в горячке и сам уже не знает, что говорит

В 1760-1770-х годах екатерининский Сенат издал ряд тайных указов, негласно ограничивавших пытки. Полный запрет ещё не предполагался: пока власти лишь ограничивали круг лиц, кого дозволялось истязать, основания для экзекуций и их конкретные способы (например, под запрет попала дыба). На практике судьи и следователи, особенно в отдалённых губерниях, пару десятилетий ещё пользовались несовершенством и секретностью антипыточных указов. До начала XIX века чиновники продолжали по-тихому истязать подсудимых или добывать показания через угрозы побоев.

Однако летом 1801 года современников шокировали события в Казани. Местные власти после разрушительного пожара арестовали некоего мещанина, бездоказательно обвинив его в поджогах. Тот отрицал вину и умер под пытками, что вызвало резонанс по всей стране. При Анне Иоанновне или Елизавете Петровне такое происшествие едва кого удивило бы, но Россия в то время всё же медленно менялась к лучшему. Молодой император Александр I использовал общественное недовольство, чтобы запретить давно дискредитировавшую себя практику. 15 сентября 1801 года монарх — открыто и без исключений — запретил пытки в империи (при этом телесные наказания в стране сохранялись).

Стоит оговорить: по-видимому, полновесно революционный указ заработал уже после смерти Александра. Только в 1832 году, при брате-наследнике покойного, Николае I, архаичное Соборное уложение, наконец, заменили современным Сводом законов Российской империи. Бюрократы и полицейские получили новые ясные правила игры — уже без истязаний подследственных. Ну а в 1860-х годах почву из-под пыток выбили отмена крепостного права, смягчение цензуры и судебная реформа.

В 1873 году исторический журнал «Русская старина» выпустил цикл статей о пытках в XVIII веке, как о явно неизвестной и однозначно неприемлемой практике для своих современников. Однако в следующем столетии страна сдаст назад.

Работа для специальных людей

Первый пыточный ренессанс настиг Россию в годы Гражданской войны. К пойманным противникам — реальным и мнимым — были безжалостны все воюющие стороны. Пытала и большевистская ВЧК, и контрразведки белых армий, и разномастные сепаратисты вместе с народными повстанцами.

Бесчисленные военные преступления войны 1917-1922 годов — тема для отдельного цикла статей. Подчеркну лишь, что далеко не всегда экзекуторами в мундирах всех цветов руководили идейный фанатизм или хотя бы жажда мести. Зачастую их вела банальная тяга к наживе. Например, исследователь Белого движения на юге России Николай Карпов отмечал, что в главной тюрьме деникинской «столицы» Новороссийска «агентам контрразведки полагалось 80% от сумм, найденных при разоблачённом „комиссаре«. Поэтому неудивительно, что „комиссаром» мог стать любой, у кого водились деньги».

После победы большевиков и окончания войны казалось, что страна вернулась к неприятию пыток. Статьи 109 и 110 УК РСФСР от 1926 года прямо запрещали «злоупотребление» и «превышение» власти, особенно если они сопровождались «насилием, применением оружия или мучительными и оскорбляющими личное достоинство потерпевшего действиями». Аналогичные положения действовали в кодексах других советских республик. Первое время чекисты и милиция в целом их соблюдали — притом в отношении не только уголовных преступников, но и политических. Фигуранты первых в СССР политических процессов, вроде сфабрикованного в 1930 «дела Промпартии», потом вспоминали, что следователи заставляли их давать ложные показания без побоев и издевательств.

В 1930-х годах ситуация изменилась. Пробные точечные процессы сменили по-настоящему массовые репрессии. В самом советском обществе уже сложился нужный нездоровый моральный климат. Для граждан стало нормой расчеловечивать тех, в ком государство видело своих врагов. Сами же чекисты привыкали к постоянному процессуальному упрощению фабрикуемых дел. Начальники региональных главков НКВД прямо проговаривали: главное — любыми методами добыть чистосердечное признание от подследственного. Личный состав «органов» — преимущественно малообразованные выходцы из бедных крестьян и городских низов, привыкшие к жестокости во время Первой мировой и Гражданской войн — вполне годился для выполнения таких задач.

Немаловажно, что пыточный ренессанс целиком поддерживали в Кремле, включая лично Иосифа Сталина. Поначалу диктатор ограничивался намёками в личных беседах. В мае 1937-го он многозначительно бросил шефу НКВД Николаю Ежову, что арестованные командиры РККА добровольно оговаривать себя не будут: «Ну, вы смотрите сами, а Тухачевского надо заставить говорить». Чекисты не подвели: побоями они добились от опального маршала покаянных показаний.

Но таких дел становилось всё больше, притом не в одной Москве, но и по всему СССР. Чтобы выполнять поставленный начальством KPI, чекисты в нарушение буквы закона всё чаще пытали своих жертв. 10 января 1939 года ЦК ВКП (б) условно легализовала эти практики задним числом, через особую шифротелеграмму за подписью Сталина:

Применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б) […] в отношении явных врагов народа, которые, используя гуманный метод допроса, нагло отказываются выдать заговорщиков, месяцами не дают показаний […]. Опыт показывает, что такая установка дала свои результаты, намного ускорив дело разоблачения врагов народа

Де-факто неофициальное правило действовало вплоть до самой смерти диктатора. Уже в 1952 году Сталин внушал своему последнему шефу госбезопасности Семёну Игнатьеву, что чекистская работа — не «барская», а «грубая мужицкая», требовал «снять белые перчатки» и приводил в пример создателя ВЧК Феликса Дзержинского, у которого «для грязной работы были специальные люди».

От «конвейера» до «тапика»

Пытки в сталинском СССР отличала крайняя вариативность. Не все из них предполагали физический контакт. Базой для чекистов тех лет служил «конвейер», когда одного и того же задержанного несколько сотрудников допрашивали сутками без перерыва, не давая есть и спать. «Конвейер» могла дополнять «карусель»: когда сидящего на стуле человека окружали несколько одновременно выкрикивавших вразнобой следователей. Ещё одним вариантом бескровной пытки было заставить допрашиваемого стоять на одном месте в течение долгого времени, иногда на одной ноге.

Разумеется, в НКВД-НКГБ-МГБ, по заветам Сталина, нередко и «снимали белые перчатки». Избиение подследственных зачастую позволяло сэкономить время. Били и кулаками, и палками, и пряжками ремней, и самодельными дубинками, изготовленными, например, из автомобильных шин. Переживший репрессии ленинградский партработник Александр Тамми спустя годы писал, что каждый из «его» следователей практиковал что-то своё. Один просто бил по лицу, второй хлестал жгутом с рыболовными крючками, третий прикладывался табуреткой и душил ремнём.

Социальный статус и былые заслуги перед режимом не значили ничего. Для работы с бывшими членами советской элиты в системе НКВД действовала сеть «спецобъектов». Они представляли пыточные комбинаты, где следствие целенаправленно «работало» с наиболее интересными подследственными: номенклатурщиками, дипломатами, командирами РККА, бывшими чекистами, крупными учёными и деятелями культуры. Наиболее мрачную славу снискала Сухановская дача, бывший Екатерининский монастырь близ подмосковного Видного. Там жертв избивали, травили газом, кидали в холодную воду или, наоборот, мучали жарой в перетопленном карцере.

После 5 марта 1953 года, конечно, поменялось многое. Государству уже не требовалось постоянно фабриковать политические дела. Обновлённый КГБ стали интересовать реальные, а не вымышленные шпионы и инакомыслящие. Но привычка к насилию прочно укоренилась в культуре советских силовых структур. Как отмечал российский правозащитник Виктор Давыдов, именно в 1960-1970-е годы в советской милиции зародились привычные и для постсоветских времён пытки в «органах». Например, «слоник»: когда на подследственного надевали противогаз с закрытым клапаном. Или удары током — шокеров у милиционеров не было, так что экзекуторы сначала подавали заряд от скрученного автомобильного аккумулятора. Уже потом силовики додумались использовать полевые телефоны ТА-57. К слову, нынешняя война придала пытке «тапиком» новый размах — судя по докладам наблюдателей ООН, её используют обе воюющие стороны.

Но вернёмся в Советский Союз. По замечанию того же Давыдова, в хрущёвские и брежневские времена арестантов, как правило, избивали в камерах предварительного заключения. В следственных изоляторах и СИЗО сотрудники действовали тоньше. Они либо использовали формально законные методы принуждения (сажали в карцер), либо давили на чем-либо интересных себе осуждённых через лояльных заключённых. В середине 1970-х МВД Грузинской ССР начало тайно использовать т.н. «пресс-хаты»: камеры, где сотрудничающие с администрацией уголовники избивали, пытали или насиловали неугодных «куму» товарищей.

Нередко в пресс-хаты попадали и осуждённые диссиденты. Но Кремль тогда официально отрицал пытки в Советском Союзе (хоть и официально ратифицировал соответствующую конвенцию перед самым распадом, в 1987 году) и сильно боялся международной огласки. Когда в середине 1980-х избитому в Бутырке диссиденту Сергею Ходоровичу удалось сообщить на волю о своих злоключениях, ему улучшили условия содержания и потом даже позволили покинуть страну.

Односторонняя дорога не туда

Не исчезли пытки из российской действительности и после распада СССР. Правда, на время эта позорная практика потеряла политический окрас. Как правило, в 1990-х и 2000-е нерадивые следователи с помощью насилия пытались закрыть резонансные «висяки».

Классический пример — дело Алексея Михеева. В сентябре 1998-го инспектора ГАИ из Нижнего Новгорода задержали по подозрению в убийстве случайной знакомой. Как выяснится позже, пропавшая девушка просто загуляла и спустя время вернулась домой. Однако поймавшие кураж следователи били Михеева электротоком, требуя признания в фантомном преступлении. После нескольких дней издевательств отчаявшийся мужчина выпрыгнул из окна. Алексей чудом выжил, но остался инвалидом на всю жизнь. Спустя восемь лет ЕСПЧ присудил российским властям выплатить нижегородцу € 250 тысяч.

Дело Михеева было одним из многих подобных в России тех лет. Всё чаще вскрывалось, что очередной жертвой пыток в милиции становились не по-настоящему опасные преступники, а либо мелкие воришки и хулиганы, либо случайно арестованные законопослушные люди. На какой-то момент могло показаться, что государство со временем изживёт эту практику — особенно после показательного разгрома в 2013 году печально известного ОВД «Дальний» в Казани. Однако в те же годы Россия идеологически повернула в совсем другую сторону, и борьба с пытками со временем сошла на нет.

Немаловажно, что в обществе не сложилось широкого запроса против произвола людей в униформе. В ещё травоядном 2017-м соцопрос фонда «Общественный вердикт» показал, что до 73% россиян не осуждают насилие со стороны силовиков само по себе. По странному совпадению, в том же году стартовало дело «Сети» — первый крупный политический процесс в истории путинской России, который систематически сопровождали пытки от сотрудников ФСБ. Тогда, напомню, обвинение утверждало, что группа питерских и пензенских анархистов готовили серию терактов к выборам президента и Чемпионату мира по футболу в 2018 году. Семь ключевых обвиняемых получили от 6 до 18 лет лишения свободы.

Общественного резонанса от дела «Сети» и вскрытых истязаний в поволжских колониях хватило лишь, чтобы власти пообещали что-нибудь подумать насчёт ужесточения антипыточного законодательства. В итоге соответствующие поправки к статьям №№ 286 («Превышение полномочий») и 302 («Принуждение к даче показаний») в России даже приняли, причём уже после начала «спецоперации». Но правозащитники изначально резюмировали, что даже на бумаге в этих двух статьях остаются зазоры, которые и при лучших условиях позволили бы силовикам пытать граждан и дальше.

Проблемой российского определения пытки является слишком узкое толкования «представителя государства». Международное право исходит из того, что пытку может совершать любой человек, наделённый государством властью или правом на насилие. Российский же УК РФ относится к представителю государства в чересчур буквальном смысле — статья 286, по которой судят пытателей, не рассчитана ни на кого, кроме чиновников, военных и силовиков, которые совершают насилие исключительно своими руками.

- «Комитет против пыток»

Самое главное, что имеющийся скромный инструментарий российская фемида пока готова направлять только против совсем уж по-глупому попавшихся силовиков. О том, чтобы по закону отвечали те, кто применял насилие против «настоящих врагов» — антивоенных активистов, пикетчиков, сторонников оппозиции — не идёт и речи.

Собственно, и недавнее постановление кабинета министров смотрится уже как юридически заверенное подмигивание силовикам: мол, работайте, братья, мы всё понимаем. Однако история учит, что легализация пыток (как и любых репрессий) — это всегда дорога без поворотов с односторонним движением. И события последних 3,5 лет показывают — ничего в мироздании принципиально не поменялось. Системам вроде нынешней российской всегда нужны «чужие», а когда те кончаются, они с лёгкостью определяют туда вчерашних «своих».

Когда ты сидишь в просторном кабинете с дорогой мебелью, легко предположить, что гантели в прямой кишке или отрезанное ухо — это что-то далёкое, опасное лишь для всяких экстремистов и террористов. Но в один ужасный день хватит всего пары звонков и молчаливого кивка Начальника, чтобы люди в балаклавах и с z-шевронами начали работу уже с тобой.