«Франция не нуждается в правде. Ей нужна надежда»

25 августа 1944 года Париж был освобожден от немецкой оккупации. Вечером того же дня генерал де Голль приехал к городской ратуше — Отель-де-Виль, где произнес историческую речь перед собравшимися парижанами. «Париж! Поруганный, израненный, многострадальный, но свободный Париж! Париж, сам завоевавший свою свободу, Париж, освобожденный своим собственным народом при поддержке французских армий, при поддержке всей Франции, которая борется, Франции единственной, подлинной и вечной», — восклицал глава Свободной Франции, громовой голос которого был известен куда больше, чем его двухметровая величественная фигура и вытянутое лицо с глазами-бусинками и огромным носом. «Микрофонный генерал» — как его прозвала нацистско-вишистская пропаганда за легендарные радиоэфиры на BBC — впервые с начала войны оказался на родине во плоти. Его импровизированная речь не просто ознаменовала освобождение Франции и ее столицы — она породила голлистский миф, изменивший не только судьбу самого генерала, но и историю его страны.

В своей речи де Голль не упомянул ни союзные войска, ни Национальный совет сопротивления, чей вклад в освобождение Парижа и Франции был неоценим. Так он заложил основу собственной мифологии.

Во-первых, де Голль де-факто объявил себя освободителем Франции и Парижа.

Оказавшись в нужное время и в нужном месте, генерал умудрился не только подтвердить собственную легитимность — активно оспариваемую другими участниками сопротивления — но и придать ей всенародный, национальный масштаб, словно он и есть само воплощение той «Франции, которая борется».

Во-вторых, де Голль породил другой миф, который историк Анри Руссо позже окрестил «сопротивленческим». Сопротивленческий миф — миф о том, что французы в своем большинстве сопротивлялись как немцам, так и сотрудничавшим с оккупантами соотечественникам. Он появился где-то на границе искренней — и очень мистической — веры де Голля в вечную, великую и безупречную Францию и намерения сфальсифицировать историческую реальность в собственных политических интересах.

Трехтомные «Военные мемуары» де Голля начинаются с этих, ставших культовыми, слов: «Всю жизнь у меня было определенное представление о Франции». Зачастую это представление входило в прямое противоречие с историческими фактами. Потому что генерал быстро понял, что история — это в первую очередь национальный миф, автором и персонажем которого может стать он сам.

В 1969 году Марсель Офюльс завершил работу над своим хрестоматийным документальным фильмом «Печаль и жалость», в котором он изложил «другую» историю немецкой оккупации, атакуя в лоб сопротивленческий миф. Фильм подвергся цензуре и не был показан по телевидению. Позже Офюльс рассказал, что, когда у де Голля спросили, почему фильм так и не попал на зрительские экраны, тот ответил: «Франция не нуждается в правде. Ей нужна надежда».

***

Корни голлистского мифа уходят в самое начало Второй мировой войны. Речь с призывом к сопротивлению, произнесенная де Голлем 18 июня 1940 года в Лондоне, сначала стала визитной карточкой генерала, а затем — еще во время войны — одним из центральных элементов его символики. Интересно, что отнюдь не многие его соотечественники услышали знаменитый призыв. Историки считают, что те, кто услышал, его не поняли, а те, кто уже понял, — и решил браться за оружие — его не услышали. Де Голль самостоятельно придал своему призыву основополагающее для своего образа значение, упоминая его каждое 18 июня во время войны. В его трактовке получалось, что именно он — первый сопротивленец, единственный, у кого в ситуации национальной катастрофы и всеобщего переполоха хватило храбрости объединить единомышленников и продолжить борьбу. Этот политический нарратив — мягко говоря, натянутый с исторической точки зрения — не раз и не два приходил на помощь де Голлю после его возвращения к власти в 1958 году.

Политическая долголетие генерала — без малого тридцать лет на французской политической сцене — во многом объясняется его изощренным умением использовать свою историческую легитимность главы Сопротивления, человека по определению преданного Франции и её идеалам, в отличие от тех, кто, сотрудничая с врагом, их предал.

История де Голля — это история умения воплощать власть, культуру и ценности так, чтобы миллионы французов могли найти в голлистском политическом образе что-то знакомое и похожее на них — что-то своё.

Историк Жан Гарриг писал, что уникальность и универсальность фигуры генерала заключается в том, что он сумел воплотить собой классический для французской истории героический ролевой триптих: объединитель, борец и пророк. Таким образом он сумел выполнить одновременно три фундаментальные политические функции, недостижимые ни для одного из его предшественников, возглавлявших республику, — объединять французов, защищать и вдохновлять их на новые мечты. Вероятно, всего лишь двум французским лидерам — Людовику XIV и Наполеону Бонапарту — удалось приблизиться к подобному успеху. Они, однако, отнюдь не придерживались демократических и республиканских убеждений. Насколько же сам де Голль был республиканцем?

Уже будучи президентом де Голль любил говорить, что он — единственный политик, защищающий интересы Франции, потому что его критикуют и левые, и правые. В этом есть доля правды. В 1946 году де Голль покинул правительство, посчитав, что стараниями социалистов и, в первую очередь, коммунистов в страну вернулся «режим партий», погубивший её шестью годами ранее. Отказываясь участвовать в политиканских комбинациях, партийных коалициях и прочих идеологических играх, генерал решил ретироваться в свое загородное имение в деревне Коломбе-ле-Дёз-Эглиз.
За исключением редких появлений на публике и пресс-конференций, де Голль практически пропал с радаров. Он сосредоточился на двух своих главных проектах.

В первую очередь де Голль взялся за написание своих воспоминаний, чтобы поведать французам как о собственной роли в их истории, так и о своём видении этой истории. Он также продолжил обдумывать радикальную реформу французских институций, дорабатывая изложенный в июне 1946 года в Байё проект новой конституции. Генерал предчувствовал, что ему ещё предстояло сыграть определённую роль в истории Франции.

После двенадцатилетней ссылки в Коломбе де Голль таки дождался своего возвращения. Или, скорее, призыва вернуться. Французское правительство, погрязшее в войне в Алжире, потеряло контроль над военными на противоположном побережье Средиземного моря. Заподозрив парижских политиков в намерении «сдать» Алжир Фронту национального освобождения, военные решили взять дело в свои руки. 13 мая 1958 года они организовали массовые демонстрации в поддержку «Французского Алжира» в столице колонии. С подачи молодого голлиста Леона Дельбека генералы Массю и Салан объявили о создании Комитета общественного спасения. Вскоре главным требованием мятежников стала смена власти в Париже — и возвращение генерала де Голля.

Крах парламентаристской Четвертой республики, к которому де Голль её приговорил с самого начала, в конце концов наступил. Генерал же вновь выступил спасителем Франции — тем бескорыстным и бесконечно преданным родине французом июня 1940 года, от которого зависела судьба страны. Но за этим триумфальным возвращением в драматический момент стояло множество неоправданных надежд.

Во время алжирского кризиса у де Голля в рукаве был один козырь — молчание. Никто толком не знал позицию генерала по этому вопросу, поэтому каждый вкладывал в его возвращение собственные надежды.

Генералы Массю и Салан были полностью уверены в том, что де Голль никогда не осмелится оставить Алжир. Но глава сопротивления, вполне сознательно сохранявший неоднозначную позицию долгое время, и не думал удерживать североафриканскую колонию, которую считал — наравне с другими частями французской империи — серьёзным препятствием экономическому и политическому развитию Франции. Пока лагерь поддержки «французского Алжира» пребывал в иллюзии удавшегося политического маневра, коммунисты и социалисты вышли на улицы, протестуя против голлистского «государственного переворота». Мало того, что возвращение генерала стало отчасти результатом давления военных, его условием был карт бланш на разработку новой — намного более президентской, бонапартистской — конституции, совсем не близкой духу французских левых. Де Голль быстро был обвинен с одной стороны в предательстве Франции и её империи, а с другой — в намерении заполучить диктаторские полномочия.

Этот эпизод многое говорит о мифологическом образе де Голля. За двенадцать лет, что он провёл в Коломбе, французское общество стало воспринимать генерала как мудреца, хранителя нации, решившего уединиться в ожидании новой катастрофы, очередного зова о помощи. Де Голль подкрепил это восприятие публикацией своих воспоминаний, первый том которых оказался в руках у читателей в 1954 году.

В них он не только изложил своё — часто противоречивое — видение истории Второй мировой войны и Сопротивления, но и пустил французов в недра своего сознания, воображения, письма. Первая книга разошлась, как горячие пирожки — за первый месяц было продано сто тысяч экземпляров. Кроме того, де Голль окончательно закрепил за собой статус «беспартийного», отказавшись относить себя к левым или к правым. «Франция — это все сразу. Левые — не Франция! Правые — не Франция! Франция — это все французы вместе взятые», — заявил он в 1965 году. Именно он, Шарль де Голль — спаситель Франции, подобный Жанне д’Арк, — единственный мог претендовать на воплощение всех французов вместе взятых.

Вопрос о том, левый де Голль или правый, до сих пор остается нелёгкой задачей для любого студента, изучающего политические науки.

После освобождения Франции де Голль возглавил временное правительство, состоявшее из представителей самых разных политических сил. Их всех, от сторонников генерала до коммунистов, объединяло Сопротивление. Одной из важнейших задач временного правительства было воплотить в жизнь политическую программу «Счастливые дни», которую в 1944 году разработал Национальный совет сопротивления. Это был проект радикальной трансформации французского общества, включавший в себя множество мер, вдохновлённых левыми идеями.

Именно правительство де Голля предоставило избирательное право француженкам, запустило национализацию банков и признало право на забастовку конституционным, не говоря уже о создании грандиозной системы социальной защиты, сделавшей из Франции настоящее государство всеобщего благосостояния. Как получилось, что идол французских правых проводил реформы, достойные Народного фронта? Более того, уже будучи президентом генерал заявлял, что «с точки зрения человечности капитализм не предлагает удовлетворительного решения». Неужели де Голль оказался коммунистом?

Де Голль родился в типичной для конца XIX века благополучной семье. В ней придерживались традиционных католических ценностей, ходили в церковь и читали крайне правую газету Action française. Анри де Голль, его отец, был «сердцем монархистом и республиканцем умом». Маленький Шарль хорошо усвоил две главные идеологические составляющие того мира — социальный католицизм, граничащий с прогрессизмом, и самоотверженный патриотизм, близкий к национализму. Как и всякий ребенок, росший вместе с французским ресентиментом и реваншизмом после оккупации Эльзаса и Лотарингии Пруссией, он с молоком матери впитал в себя культ войны и жажду мести за национальное унижение. Несмотря на свою близость к маршалу Петену, де Голль не брезговал контактами и с левыми политиками такими, как, например, Леон Блюм.

Традиционные для военного ценности де Голля — порядок, иерархия, сохранение существующего общественного строя — всё больше смешивались с тягой к прогрессу, к умению адаптироваться к политическим и социальным переменам.

Во время одной из своих легендарных пресс-конференций в Елийсейском дворце де Голль использовал занимательную метафору, которая может помочь определить его «политические координаты». «Домохозяйка хочет, чтобы у неё был пылесос, холодильник, стиральная машина и даже, если это возможно, автомобиль. Это — движение. Но в то же время она не хочет, чтобы её муж шлялся где попало, чтобы её сыновья залезали с ногами на стол и чтобы её дочки не возвращались ночью домой. Это — порядок. Домохозяйка хочет прогресса. Она не хочет беспорядка. Так вот то же самое верно и для Франции — нужен прогресс, а не беспорядок».

В этом и был голлизм — способность шагать в ногу со временем, сохраняя свою идентичность. Де Голль не вписывался ни в какие рамки как раз из-за своего прагматизма, умения и постоянной необходимости приспосабливаться к быстро меняющейся реальности. Это в частности видно по тому, насколько реалистично генерал смотрел на новое, послевоенное французское общество, которому нужны были современные социальные и экономические реформы. Но ещё лучше этот «голлистский реализм» выражался во французской внешней политике времён президентства де Голля. Четыре года немецкой оккупации и угроза американского контроля после освобождения, остались для него болезненным воспоминанием. Генерал поставил перед собой чёткую и жизненно важную задачу — сделать из Франции полностью независимую и суверенную державу. Для этого, помимо массивных инвестиций в развитие французской атомной энергии и ядерного оружия, нужно было найти оригинальную позицию на раскаленной холодной войной международной арене. Де Голль выбрал третий путь, отказавшись выбирать между Организацией Варшавского договора и НАТО. Его внутриполитический постулат — ни американский хищный капитализм, ни импотентный советский коммунизм — успешно перекочевал и во французскую внешнюю политику. Генерал был убеждён в том, что сильная и великая Франция — это Франция суверенная. Только такая страна могла играть особую роль в международных отношениях, защищая в них свои ценности и интересы.

28 сентября 1958 года в ходе конституционного референдума более 82% французов одобрили новую конституцию и правительство, предложенные де Голлем. Пусть во Франции и было немало противников генерала — например, коммунисты, представляющие ни много ни мало четверть избирателей, — его легенда завораживала вне зависимости от партийной принадлежности. Об этом говорит, помимо прочего, количество писем, которые генерал получал, когда был президентом. В среднем он получал около ста тысяч писем в год, но в годы, окрашенные особыми для французов событиями, их количество сильно поднималось. Так, в момент отставки в мае 1969 года канцелярия президента получила целых сорок тысяч писем за считанные недели. Голлистский миф превосходно выполнял свою задачу.

В 1958 году началась эпоха Пятой республики, в которой де Голль сумел совместить несовместимое. Как выразилась одна из голлистских депутаток, устройство голлистской республики — это «монархия, в которой у народа есть право на цареубийство».

Генерал умудрился воплотить в жизнь две главные французские страсти — любовь к республике и необходимость в централизованной власти, олицетворяющей Французский народ в совокупности. В этом заключалась и оригинальность, и порок подобной системы.

Голлистская мифология и показательный политический образ де Голля были не только причиной успеха предложенного им режима, но и его условием. Когда в 1969 году «самый выдающийся из французов» покинул Елисейский дворец, Пятая республика утратила содержание — она потеряла того, для кого была построена. За несколько месяцев до своей смерти близкий соратник и преемник де Голля на посту президента, Жорж Помпиду, писал: «Лишенный харизмы основателя Пятой республики, глава государства будет практически всё время вынужден вмешиваться и поддерживать ежедневными действиями свое превосходство, которое он не сможет автоматически получить с помощью голосования». Стоило ли в таком случае разрабатывать политический режим, полностью завязанный на одном человеке? Насколько демократично было сосредоточить власть в руках одного человека, надеясь на его республиканские убеждения?

Неповторимость де Голля заключается в его политической чуткости, в которой слились его авторитарный характер и мистическая вера в демократическую связь с французским народом. Генерал был убеждён в том, что между ним и его соотечественниками существует таинственное доверие — условие продолжения их совместного пути. Ему не раз пришлось — порой в кокетливой, порой в трагической форме — демонстрировать глубину своей веры. В 1946 году он ушёл из правительства потому, что не почувствовал в сердцах французов волю к смене политического режима. В мае 1968 года, пока миллионы французов бастовали, а Париж сотрясали столкновения полиции и студентов, генерал исчез. Позже журналисты узнали, что разочарованный в согражданах де Голль ретировался в Баден-Баден к своему близкому соратнику, генералу Массю, который отговорил его уходить в отставку. Наконец, финальный акт голлистской драмы в 1969 году был спровоцирован проигранным референдумом, ставшим, с точки зрения де Голля, признаком исчезновения взаимопонимания между ним и французами, признаком завершения их общей истории.

В ноябре 1970 года генерал де Голль умер в возрасте 80 лет. Но его миф продолжил жить.

Генерал позаботился о том, чтобы его наследие не кануло в лету. Созданное в 1958 году министерство культуры, которое возглавил близкий соратник де Голля Андре Мальро, и централизованность Пятой республики позволили её основателю практически полностью монополизировать французскую мемориальную политику. Во всём, от школьных учебников до официальных церемоний, чувствовалось «определённое представление о Франции» генерала.

И по сей день нет, вероятно, ни одной европейской страны, где государство вмешивалось бы в национальную историю и память так, как это происходит во Франции последние шестьдесят пять лет.

Одним из многочисленных примеров того, как де Голль использовал государственную мемориальную политику в разработке своего мифа, была «пантеонизация» — перезахоронение в Пантеоне — Жана Мулена, героя Сопротивления. В ходе торжественной церемонии, состоявшейся 19 декабря 1964 года, главными героями были не участники сопротивления, а его формальный лидер — президент Франции Шарль де Голль. Даниэлю Кордье, секретарю Мулена, сыгравшего далеко не последнюю роль в объединении разных течений Сопротивления, даже не прислали официального приглашения на церемонию. 18 июня 1940 года, 25 августа 1945, 19 декабря 1964. Это лишь малая часть дат, свидетельствующих о механизме голлистского мифа: история де Голля — история Сопротивления.

Де Голль оставил после себя окутанные легендами памятные места — свой дом в Коломбе, где после его смерти воздвигли 44-метровый лотарингский крест, холм Сан-Валерьян, где по его инициативе возвели колоссальный мемориальный комплекс в память об участниках Сопротивления, и тысячи улиц, проспектов и площадей, названных его именем. В истории останутся знаменитые голлистские пресс-конференции, во время которых генерал блистал красноречием, остроумием и артистизмом. «Самого выдающегося из французов» цитируют левые и правые политики, а партия «Республиканцы» до сих пор называет себя голлистской. Для большинства французов де Голль стал абстрактным символом Франции, мифом, в котором каждый может найти частичку своих идеалов и ценностей. Потому что, несмотря на авторитаризм и мистицизм, в которых можно упрекнуть генерала, он остался в истории Франции как самый человечный и искренний французский политик.

Когда один журналист спросил де Голля, не боится ли он «политической пустоты» после своего ухода, генерал ответил: «То, чего стоит бояться, — не пустота, а перебор». Сегодня, когда де Голль и голлизм стали именами нарицательными, а из французской политики пропали мифы, великие цитаты, доверие к политикам и «определённое представление о Франции, — словом, всё то, что было так дорого генералу, — становится очевидно, что он был прав.