Как большевики помирились с рождественской ёлкой

«Приближается пьяное рождество — старое, ненужное, как сама старая дряхлая жизнь. За ним плетётся старый «новый» год — тоже ненужный, вредный, несущий за собой пьянство, прогулы, болезни. Эти старые религиозные праздники обычно не вяжутся без устройства «ёлок» для детей. […] Дружным напором мы должны добиться того, чтобы к концу пятилетки у нас окончательно исчез варварский обычай, занесённый немецкой буржуазией — ставить «ёлки»».

Этот странный для современного читателя текст вышел в конце 1929 года в советской газете «Друг детей». Его автор — некий Р. Басс — нисколько не эпатировал, а, по сути, пересказывал аудитории актуальную на тот момент партийную повестку. Считалось, что советская страна должна отмечать только советские даты. Всему связанному с дореволюционным прошлым полагалась нулевая терпимость. Рабочему классу предстояло быть вдвойне бдительным ко внешне безобидным пережиткам, таким как встреча Нового года под хвойным деревом. Как говаривал в те годы советский актив, «не дадим спрятать бога за ёлку».

Но к концу первой пятилетки в СССР всё вышло наоборот. Большевики не просто не уничтожили «варварский обычай», а присвоили его себе. Ставить ёлки на новый год начали по всему Советскому Союзу, включая те республики, где раньше такого обычая не знали. Прежние же нападки против ёлок — вроде процитированной выше статьи — оказались благополучно забыты. Зачем сталинским властям понадобился такой разворот?

Антикрестовый поход

Большевиков первого поколения часто представляют как дистиллированных безбожников, изначально стремившихся любой ценой покончить с церковью и религией. Реальность была немного сложнее. Да, всё новое руководство страны составляли исключительно стопроцентные атеисты. Да, среди них выделялась шумная прослойка профессиональных богоборцев вроде Емельяна Ярославского или Демьяна Бедного — людей, которые, выражаясь словами известного киногероя, кушать не могли от личной неприязни к христианству во всех его проявлениях.

Однако средневзвешенное мнение в Р/ВКП(б) тех лет склонялось к тому, что централизованная антирелигиозная кампанейщина не нужна. Считалось, что достаточно принятого ещё 5 февраля 1918 года Декрета об отделении церкви от государства и школы ⁠от церкви. Мол, при правильной разъяснительной работе народ сам оставит отжившие культы в пользу строительства нового общества.

Массам необходимо дать самый разнообразный материал. Подойти к ним и так и эдак для того, чтобы заинтересовать, пробудить от религиозного сна, встряхнуть их с самых разных сторон, самыми разными способами.

- из письма Владимира Ленина членам ЦК Политбюро, март 1922 года

Но массы «пробуждаться» не спешили. Современники запомнили 1 мая 1921 года: тогда Первомай в календаре совпал с православной Пасхой. И в крупных городах даже часть молодёжи предпочла крестные ходы официозным советским митингам. Люди продолжали ходить в церкви и отмечать православные праздники.

Ситуацию осложняло то, что новый режим в официальных документах обозначал себя не атеистическим, а просто светским. Религия формально считалась частным делом граждан — отрекаться от Бога прямо ещё не заставляли. В 1920-х годах власти даже номинально признавали нерабочий статус основных православных праздников (пусть и по григорианскому, а не юлианскому календарю). Замена религиозных дат новыми, идеологически правильными торжествами вроде Первомая, Дня Октябрьской революции или Низвержения самодержавия растянулась почти на десятилетие.

В 1922-1923 годах большевики всё же попытались перейти в антицерковное наступление. Здесь можно упомянуть и вдохновлённый светскими властями раскол РПЦ на «тихоновцев» и «обновленцев», и громкую кампанию по изъятию церковных ценностей, и сфабрикованный Петроградский процесс против духовенства и активных прихожан Северной столицы (причём не только православных, но и католиков). Наконец, низовой актив коммунистов завёл традицию «комсомольских» Пасхи и Рождества. В дни церковных праздников пробольшевистская молодёжь проводила свои шествия по соседству с храмами, злобно высмеивая верующих.

Тут целая небесная коллекция: разные боги всех времен и всех народов. Есть и бог «Капитал». Рядом поп, царь и буржуй, а поодаль рабочий с молотом, крестьянин с сохой и красноармеец с винтовкой. […] Подходим к монастырю. Образовали круг. Началось сжигание всех богов, а молодёжь вокруг этого костра устроила пляски и танцы, прыгала через огонь и так далее. Мероприятие продолжалось в клубе, который украшал лозунг: «До 1922 года Мария рожала Иисуса, а в 1923 году — комсомолёнка».

- курская газета «Комсомолец», январь 1923 года

Эффект от таких акций вышел сомнительным. В рапортах участники богоборческих акций из разных городов нехотя признавали, что прохожие примыкали к ним редко, а многие и открыто защищали верующих. Где-то, как 7 января 1923 года в Екатеринбурге, прихожане крепко наминали бока своим противникам.

В апреле 1923 года XII съезд ВКП(б) констатировал, что «нарочито грубые меры и издевательства над предметами веры и культа не ускоряют, а осложняют освобождение масс от религиозных предрассудков». Так что на время большевики свели антирелигиозную пропаганду к развешиваниям плакатов и атеистическим лекциям среди актива в канун церковных праздников.

Непрощённое воскресенье

Большевистское отношение к религии, как и по многим другим вопросам, изменилось в конце 1920-х годов, во время «Великого перелома». Иосиф Сталин тогда победил внутрипартийную оппозицию и свернул НЭП. Режим взял курс на форсированную индустриализацию, что предполагало и отказ от признания любых гражданских свобод.

У нас имеется ещё такой минус, как ослабление антирелигиозной борьбы. У нас имеется, наконец, страшная культурная отсталость […]. Все эти и подобные им минусы должны быть ликвидированы, товарищи, если мы хотим двигаться вперед более или менее ускоренным темпом

- из речи Сталина на XV съезде ВКП(б), 3 декабря 1927 года

К тому времени в СССР уже действовал единый «Союз воинствующих безбожников», курировавший атеистические слово и дело в разных республиках и областях. Но гораздо сильнее по верующим ударили не беснования фанатиков на местах, а бюрократические решения высшего руководства.

Во-первых, к 1930 году из перечня нерабочих дней полностью исчезли все связанные с православием даты, последним пало как раз Рождество. Во-вторых, тогда же Совнарком вместо привычных семидневных недель ввёл «непрерывку». Так называли экспериментальную систему, где месяца складывались сначала из пяти-, а потом шестидневок без ключевого для христиан воскресенья. Выходило, что с новым календарём верующие «теряли» переходящие православные праздники. Да и непереходящие — например, Рождество Христово — справлять хотя бы в кругу близких выходило затруднительно.

А вот к официальным праздникам люди, напротив, невольно прикипали. У самых злобных антисоветчиков не оставалось других законных поводов для застолий кроме Первомая, годовщины Октябрьской революции и дня памяти Ленина.

[В 1930-х годах] собираться вместе стало ещё труднее. Обязательно кому-нибудь на другой день приходилось работать. Наши с друзьями и родными встречи свелись к государственным дням отдыха: 1 мая, 7 ноября. О Рождестве уже никто не говорил

- Елена Скрябина, русская лингвистка, эмигрантка второй волны

24 января 1929 года Политбюро утвердило резолюцию «О мерах по усилению антирелигиозной работы». Документ дал старт не только полномасштабным гонениям на верующих, но и борьбе с тем, что Сталин называл культурной отсталостью — то есть со всем, что можно было увязать с религией. И большевики выбрали здесь себе конкретную осязаемую мишень — рождественскую ёлку. Выросшие на рубеже XIX и XX веков советские лидеры воспринимали зелёных красавиц как символ не безобидно-секулярного Нового года (его в современном понимании ещё не сложилось), а однозначно мракобесного Рождества.

«Только тот, кто друг попов, ёлку праздновать готов»

Первые крупные акции власти приурочили к рождественскому 25 декабря 1929 года. По-видимому, многие православные у себя дома ещё продолжали справлять праздник в привычное число, игнорируя, что после календарной реформы 1918 года светский и церковный календари в стране разошлись на 13 дней.

Советские деятели, в типичном для тоталитарных практик духе, сознавали, что будет трудно отучить от Рождества выросшие при царе поколения. Упор решили сделать на детях из крупных городов, которых верующие родители на 25 декабря обычно оставляли дома за праздничным столом и не пускали в школы. Поэтому власти заранее объявили заветную дату «Днём индустриализации». Младшим школьникам полагалось проявить сознательность: выйти помогать на предприятиях, а вырученные деньги отдать взрослым.

Вместе с рабочими мы, 30 пионеров базы «Пищевкус», направились на 3-ю табачную фабрику. Разделились по цехам и дружно принялись за работу. Одни ребята таскали ящики на складе, другие помогали работницам работать на набивных машинах. […] Заработанные 32 рубля [примерно $60 по тогдашнему официальному курсу] передаём на коллективизацию нашей подшефной деревни

- из репортажа в ленинградской газете «Ленинские искры»

Похожие акции прошли и в Москве, и в других крупных городах. Не все педагоги гнали детей заниматься бесплатным трудом. Например, в столичных школах пионеров, судя по сохранившимся отчётам, держали в классах: устраивали для них самодеятельные концерты или заставляли клеить агитационные стенгазеты. В любом случае, замена привычному празднику с ёлкой, застольем и подарками получилась сомнительная.

Зато антирождественская кампания порадовала некоторых взрослых. В первую очередь, речь шла о поэтах-футуристах и представителях близких им школ. После «Большого перелома» новаторы от литературы постепенно попадали в немилость. Многие авторы — вплоть до пропагандистов калибра Владимира Маяковского — увидели в нападках на Рождество и ёлках шанс вернуть доверие режима. Так, на несколько лет большевистскому активу полюбились рубленые строки бывшего футуриста Александра Введенского:

Не позволим мы рубить

молодую ёлку,

не дадим леса губить,

вырубать без толку.

Только тот, кто друг попов

Ёлку праздновать готов.

Мы с тобой — враги попам.

Рождества не надо нам

Введенский в восьми строках сравнительно ловко объединил два главных тезиса антиёлочной пропаганды. Во-первых, ставить ёлку — значит поддаваться духу поповского мракобесия; во-вторых, вырубка леса вредит родной советской природе. Правда, ни карьеру, ни жизнь автору это не спасло. В 1930-х годах его ждали арест и ссылка по статье о контрреволюции. В 1941-м Введенский, находясь в очередном заключении, скончался.

Советские литераторы пытались создать и более серьёзные антирождественские произведения. В 1930 году вышла «Сказка о ёлке» Павла Барто — будущего супруга куда более известной детской поэтессы Агнии. Автор сначала идиллически описал связанный с хвойным деревом мир: спит ёжик, играют белки, вьют гнёзда клесты. Затем следует трагический финал — всю эту благость рушит приехавший на лошади в лес бородатый старик. Злодей рубит дерево, не обращая внимания на страдания милых птиц и зверушек.

Пока поэты и писатели обличали вредоносность ёлок и других поповских пережитков, мастера советской журналистики сетовали: несознательные граждане не спешат отказываться от мракобесия. В начале 1930-х редкая газета в крупном городе зимой обходилась без пары-тройки фельетонов. Сюжеты не менялись: на таком-то рынке самым вопиющим образом торгуют ёлками, а в таком-то «Детском мире» — сбывают старорежимные ёлочные игрушки. Дескать, какой позор, куда смотрят ответственные товарищи, просим принять меры.

Жить стали с ёлкой, жить стали веселее

Вся эта кампанейщина работала не до конца. Властям и их обслуге оказалось сравнительно легко отпугнуть граждан от посещения храмов (тем более, что в тех же 1930-х церкви начали активно сносить). Куда сложнее было заставить людей пересмотреть свои домашние традиции. Да, широко Рождество уже не праздновали. Но очень многие старались украдкой поставить где-нибудь в уголке ёлку, запечь гуся или соблюсти другой нехитрый церемониал.

Коммунисты же не могли взамен предложить населению привлекательную альтернативную обрядовость. Все эксперименты с антирелигиозными комсомольскими потехами не заходили даже обработанной рабочей молодёжи. Показателен пример «анти-Рождества» 1929 года на ленинградском заводе «Электросила». Там в день праздника для сотрудников провели «безбожный бал-маскарад». Но сразу после мероприятия большинство участников, судя по доносам их бдительных товарищей, по-старому справили Рождество в семейном кругу.

Светлый праздник Рождества Христова был под запретом, а тот, кто вздумает его отмечать, мог поплатиться […]. Но наша мама, выросшая еще до революции — не сказать, чтобы уж очень религиозный человек, однако чтящий традицию — наша мама ни разу не оставила нас с сестрой без рождественской ёлки.

- Ирина Токмакова, советская детская писательница

Незаметный перелом случился в конце 1934 года. Перед наступающим новолетием своих читателей неожиданно поздравила редакция главной детской газеты СССР, «Пионерской правды»: «Прощай, 1934 год! Здравствуй, 1935-й! Здравствуй, новый год радости!» О возвращении ёлок речи пока не шло, первый день нового года пионеров наставляли встретить спортивным праздником: на лыжах, санях и коньках (впрочем, уже не рабским трудом на табачной фабрике — спасибо и на этом).

А вот спустя ещё год произошло не иначе как рождественское чудо. Сталин реабилитировал утренники с ёлками и подарками для детей. Официально застрельщиком выступил тогдашний второй секретарь компартии Украины Павел Постышев. К слову, жуткий персонаж — один из организаторов Голодомора и инициатор Большого террора 1937-1938 годов, в котором вскоре сгинул и сам.

В дореволюционное время буржуазия и чиновники буржуазии всегда устраивали на Новый год своим детям ёлку. Дети рабочих с завистью через окно посматривали на сверкающую разноцветными огнями ёлку и веселящихся вокруг неё детей богатеев.

Почему у нас школы, детские дома, ясли, детские клубы, дворцы пионеров лишают этого прекрасного удовольствия ребятишек трудящихся Советской страны? Какие-то, не иначе как «левые», загибщики ославили это детское развлечение, как буржуазную затею

- из открытого письма Постышева в «Правду», 28 декабря 1935 года

Позднее, уже при Никите Хрущёве, власти разгоняли миф, что Постышев действовал на свой страх и риск — чуть ли не по просьбе тяжелобольного маленького сына. Естественно, в практике сталинизма такое своеволие было невозможно. Постышев действовал целиком в соответствии с настроением Вождя, который месяц назад возгласил, что жить стало лучше, жить стало веселее. Предложить на таком фоне что-то жизнеутверждающее и заодно уколоть «левых загибщиков» выглядело более чем по-партийному.

Сталин думает о нас

Фактически уже согласованное с Кремлём послание несло характер приказа. В столицах областей и республик секретари комсомола тут же принялись лихорадочно ставить ёлки в школах, детсадах, в кино и на катках. Рядовой актив спешно закупал игрушки, заготавливал деревья для праздника. Уже никто не вспоминал, что с помощью ёлок капитал и попы дурят народ, а от рубки деревьев страдают невинные ёжики с клестами.

Педагоги ждали чётких установок, опасаясь, как бы чего не вышло. Но в большинстве случаев, несмотря на недостаток времени, ёлки всё же провести успели. Из ниоткуда появлялись игрушки, доставались подарки, на ходу сочинялись стихи и праздничные программы. На свой страх и риск энтузиасты давали новую жизнь прежде табуированным песням. Так, например, вышло с полузабытой к 1930-м годам «В лесу родилась ёлочка», ещё до революции написанной поэтессой Раисой Кудашёвой на немецкий фольклорный мотив.

Советская пресса, ранее бичевавшая нелегальную торговлю ёлками, теперь с радостью писала о гигантских очередях в немногочисленных универсальных магазинах крупных городов. Официальные литераторы, ещё вчера громившие религиозный дурман, внезапно вспомнили пример Владимира Ленина. Оказывается, Ильич в 1924 году устраивал на радость детворе ёлку в подмосковных Горках!

Владимир Ильич хотел, чтобы на Новый 1924 год в Горках была устроена ёлка для детей. В начале января в зимнем саду Большого дома была поставлена ёлка. На праздник пригласили детей сотрудников Горок, совхоза и деревни Горки. […] Владимир Ильич сидел в кресле и с улыбкой наблюдал, как играли и веселились дети. Для них это был настоящий праздник

• адаптация сюжета согласно племяннице Ленина Ольге Ульяновой

Надежда Крупская как могла оспаривала этот нарратив. Вдова Ленина справедливо указывала, что Ильич той зимой тяжело болел и плохо понимал происходившее вокруг. Большевистский лидер не организовывал утренника — туда его просто по случаю привезли, да и праздновавших случайных детей там было не больше десятка. Но в 1939 году не стало самой Крупской, и уже никто не сдерживал популярность мифа о Ленине как отце всех новогодних утренников. Собственно, в одной из его адаптаций впервые и появился оборот «новогодняя ёлка», хотя на деле всё происходило не 1-го, а 7 января (или 25 декабря по юлианскому календарю).

Разумеется, придворные льстецы не забывали и о живом на тот момент «главном» вожде. Новогоднюю хрестоматию создать ещё предстояло, и коммунистические поэты не столько писали про ёлку, подарки, зайчиков и Деда Мороза, сколько захлёбывались в хвалебных одах про лучшего друга советских детей — любимого товарища Сталина.

Новый год. Над мирным краем

Бьют часы двенадцать раз.

Новый год в Кремле встречая,

Сталин думает о нас.

Он желает нам удачи

И здоровья в Новый год,

Чтоб счастливей и богаче

Становился наш народ…

- Сергей Михалков, 1946 год

***

История о том, как советский Гринч украл Рождество, показательна во многих отношениях. Сначала тоталитарный режим беззастенчиво залез к гражданам в их дома и объявил их устоявшиеся семейные традиции варварством. Затем, потерпев неудачу, сталинизм чуть сдал назад и в качестве компромисса предложил жителям СССР новое празднество — с узнаваемой атрибутикой, но выхолощенное по смыслам. И уже следующее поколение стало воспринимать советский Новый год как непреложный обычай из седой старины.

Особенно поражает, как удачно Сталин выбрал время для подлога. К концу 1930-х в СССР уже многие — прежде всего, городские жители — начинали тяготиться вечной штурмовщиной и втихую мечтали о хоть каком-то спокойствии и мещанском уюте. И тут Иосиф Виссарионович услышал свой народ, дав ему вожделенный симулякр в виде ёлки.

Сохранившиеся дневники из середины 1930-х годов вскрывают непостижимый парадокс. Немалая часть современников восприняла возвращение зелёной красавицы как добрый знак, как символ эволюции советского строя к чему-то более гуманному. Конечно, у самого Сталина на этот счёт имелись совсем иные планы.

К Новому [1937] году — две радости: одна — бытовая, другая политическая [принятие «демократической» сталинской конституции 1936 года]. Разрешена и даже рекомендована ёлка, и везде, повсюду — ёлочный энтузиазм, ёлочная вакханалия. В срочном, срочнейшем порядке мастерятся украшения, в «Детском мире» за ними густые очереди, в магазинных витринах сверкают отлично убранные ёлки, повсюду весёлые разговоры на соответствующие темы — прекрасно!

- Николай Устрялов, юрист, бывший белогвардеец и эмигрант, затем — идеолог «сменовеховства» и реэмигрант в СССР (расстрелян 14 сентября 1937 года)

Основные источники статьи:

• Душечкина Е. «Русская ёлка: история, мифология, литература»
• Ека Л. «Не посылайте меня за водкой и не устраивайте ёлок»: борьба с Рождеством в детской прессе СССР 1920-х — начала 1930-х годов
• Козкина А., Швец Д. «Как большевики боролись с Рождеством»
• Лебина Н. «Советская повседневность: нормы и аномалии»
• Майсурян А. «Только тот, кто друг попов, ёлку праздновать готов!»
• Окунев Д. «Устроим хорошую советскую елку»: как Сталин разрешил праздновать Новый год