Мигранты: конец Европы? Правда ли, что политика мультикультурализма провалилась в Германии

Предыдущий текст из цикла «Мигранты: конец Европы?» читайте здесь

Представьте картинку из жизни Германии середины 1990-х. Провинциальный тихий городок. Школьная перемена. Немецкие подростки недобро и боязливо поглядывают туда, где кучкуются их ровесники, восточные варвары. Те по-немецки почти не говорят, зато внаглую курят. Они сбиты в стаю, и чуть что, пускают в ход кулаки. Вечером волчата собираются на паркинге возле супермаркета. Там они пьют водку из пластмассовых стаканчиков и врубают из бумбоксов на полную мощь свою дикую музыку. Никаких сомнений, что когда они вырастут, то навяжут свой образ жизни Европе, — и будут дураков-немцев, впустивших это зверьё к себе, грабить, насиловать и убивать...

Как вы догадались, варвары с Востока — это и есть советские евреи и советские немцы, то есть все те, которых немцы называют die Russen, «русские». Были ли они по отношению к европейцам варварами? Конечно, если под варварством подразумевать незнание местного культурного кода.

Для своей книги «Германия, где я теперь живу», я опрашивал эмигрантов тех лет о первых впечатлениях от новой жизни. Женщина из Москвы рассказала, как чуть не плакала, не зная, как отцепить тележку перед супермаркетом. Приехавший из Казахстана мужчина вспоминал о своем отчаянии перед светофором, где постоянно горел красный: он не знал, что для перехода нужно нажать кнопку.

Ничего, со временем все всему научились: и сдавать экзамены для получения разрешения на рыбалку, и соблюдать Ruhezeit — «тихое время» с 10 вечера до 7 утра. И русские волчата, пугавшие когда-то сверстников, отлично освоили язык и превратились в респектабельных немцев. Всю историю про водку из стаканчиков на паркинге, драки в школе и восторг от врубленного во всю дурь шлягера Васи Пряникова «Автобан не космос, Дойчланд не Россия» я знаю как раз от бывших волчат. Одного из них зовут Дима Вачедин, и он главред берлинского русскоязычного сайта Genau. А другого — Алекс Юсупов: он политолог, социал-демократ и крайне важный человек в Фонде Эберта. Если вы в Германии, крайне советую подписаться на их подкаст «Канцлер и Бергхайн», занимающийся культполитпросветом на русском языке. Он входит в топ-10 немецких подкастов о политике, где остальные девять — на немецком.

Однако проблема «варваров и Рима» не возникает на пустом месте. Она обычно появляется тогда, когда процесс интеграции буксует. По крайней мере, в глазах старожилов. Подчёркиваю: не ассимиляции, не онемечивания, а именно интеграции, то есть понимания местных правил и жизни по этим правилам. И изменения этих правил в том числе, хотя, опять же, — по правилам. Так когда-то эмигранты изменили немецкий гастрономический код, обильно разбавив его итальянской, турецкой, индийской, вьетнамской, тайской, китайской кухнями. И слава богу: иначе с ума можно было бы сойти от картофельных и колбасных салатов, сосисок, кислой капусты и кнёдлей из вареных булочек. Эмигранты сильно разнообразили немецкую музыку, театр, моду, кино, литературу. («Читали ли вы книгу Ольги Grjas-no-wa «Der Russe ist einer, der Birken liebt», «Русский тот, кто любит березы»?» — любезно поинтересовалась одна немка во время Smalltalk, типичного для немцев «маленького разговора. — Нет, не читал, но фильм по книге Грязновой (немки русско-еврейско-азербайджанского происхождения) смотрел. На экране герои общались на немецком, русском, иврите и английском.

Страх перед тем, что эмигранты со своей культурой уничтожат «старую добрую Европу», свойствен, прежде всего, тем, кто чувствует себя неуверенно в современности, кто сам в неё не до конца интегрирован.

Современность — это всегда перемены. Вот почему мигрантов куда больше боятся в бывшей ГДР, чем в ФРГ, хотя на востоке мигрантов меньше. Вот почему советские мигранты новых мигрантов ненавидят и боятся куда больше, чем местные.

Выблевав из себя непереваренный марксизм, постсоветский человек в поисках опоры ухватился за привычное бытовое варварство, составной частью которого является ксенофобия. Научившись отцеплять тележки у супермаркета, отнюдь не все советские мигранты восприняли европейские идеи, начиная с идеи равенства.

Русские боятся мусульман в Европе, с их непонятным языком, верой и предположительной многодетностью не только потому, что ничего не знают ни об исламе, ни о Востоке. Но и благодаря наивному убеждению, что культура передаётся половым путем. То есть что «от осинки не родятся апельсинки», как будто человек — это дерево. Они, как герой Табакова из «Неоконченной пьесы для механического пианино», который, увидев чернокожего слугу за фортепиано, вскричал: «Чумазый играть не может!» А социальные сети, где свои глупости может в лицо миру сказать любой дурак, придают им сил. Они, печалясь о гибели европейской культуры, не понимают, что её носителем может быть человек любой расы (и, думаю, даже любой веры: протестанты тоже сначала были Европе абсолютно чужды). Они мечтают, чтобы мир остановился и замер. Их идеал — Европа белого человека, то есть Европа вековой давности. Если хотите — Европа времён Гитлера. Для них Гитлер просто «не тех убивал», как и сказала мне простодушно одна эмигрантка, будучи в полной уверенности, что я её убеждения автоматически разделяю.

Для кричащих о гибели европейской культуры культура означает лишь культуру хранимую, но не культуру творимую. Культура гибнет? Да гибель — единственное возможное состояние культуры, как и человека. Культура — не склад, а поток. Старая европейская культура умирает, заменяясь новой, которую создают и носителями которой будут не только голубоглазые блондины и блондинки. Но это меня шокирует не больше, чем африканские корни солнца русской поэзии Пушкина.

Остаётся ответить на вопрос, который нередок. Если всё так в Европе с эмигрантами прекрасно, то с какой стати Меркель заявляла, что политика мультикультурализма «полностью провалилась»?

Проблема в том, что в России и в Европе одни и те же слова часто означают разные вещи. Например, «бюргер» в русском языке — это Ионыч, мещанин и конформист, а в немецком Bürger — горожанин и гражданин. Так же и с немецким мультикультурализмом, Multikulturalismus (слово обычно сокращается до смешного «Multikulti», «мульти-культи»). Для человека, выросшего в России, «провал политики мультикультурализма» значит, что провалилась идея параллельного существования множества культур. А для немцев провал мультикультурализма означает, что при наличии множества культур (права на существование которых никто не отвергает) они слабо интегрируются в экономическую, социальную, политическую жизнь Германии.

И даже тут, я думаю, Меркель была неправа, считая интеграцию единственной возможной нормой. Когда я работал в Лондоне, то немало пошатался по живущим обособленной жизнью районам: индийским, еврейским, китайским. Там порой и дорожные указатели были не на английском. И что? Лондон этими национальными анклавами гордится, ничуть с ними не борясь.

Но главное, своё заявление о провале мультикультурализма («der Ansatz für Multikulti ist gescheitert, absolut gescheitert») Меркель сделала в 2010-м. Тогда последняя миллионная эмигрантская русская волна — русская — уже схлынула. Но Ангелу Меркель пугало, что предыдущая волна, турецкая, не так быстро входит в немецкие берега, как хотелось бы. Однако уже год спустя она изменила тезис о провале мультикультурализма на противоположный. Тогда Меркель заявила: «У нас не так уж много ислама, но, возможно, слишком мало понимания христианства». А в 2015-м, открывая границы Германии миллиону «сирийских» беженцев, она произнесла знаменитое: «Мы с этим справимся!» — «Wir schaffen das!». И когда добрые христиане ставят ей это в вину, то почему-то забывают, что Меркель спасла десятки, если не сотни тысяч жизней…

Я взял «сирийских» в кавычки, потому что в 2015 году сирийцы были самой большой (420,000 из 890,000 зарегистрированных в тот год), но не единственной группой мигрантов. Этой же волной был внесён в Германию мой знакомый афганец, в своё время чуть было не угодивший под децимацию: ворвавшиеся в его городок талибы расстреляли каждого десятого. Но ему, девятому, повезло. В Германии он занимается тем, чему учился в Афганистане: он — скрипач-оркестрант.

Так что мигранты для меня — это цивилизационное благо, хотя и несущее проблемы. Эмигранты — это свежие взгляды, свежие идеи, а также постановка вопросов, которые местные не готовы ставить ребром.

Почему в Германии опаздывает каждый второй поезд? Почему магазинам запрещено работать по воскресеньям? Почему в налоговой декларации без консультанта не разобраться? Поэтому, повторюсь, меня волнует не эмиграция в Европу, а интеграция в Европу, включая мою собственную.

Я отнюдь не идеалист, и понимаю, что скорость интеграции обратно пропорциональна численности эмигрантов и прямо пропорциональна времени, прожитому в новой стране. Но капля камень точит. И для меня те же турки в Германии (со своими праздниками, с бибикающими свадебными кортежами) просто рыба другой породы в общей реке. Но отнюдь не нефтяной слив, который губит реку. И такими же рыбами станут со временем и сирийцы, и афганцы, и хорваты и сербы, и новые русские. Старорусские эмигранты, захлёбывающиеся восторгом от идей партии АдГ по ремиграции и высылке инаковерующих и инаковыглядящих, считающие, что «нормальный» человек обязан быть бытовым белым расистом — нашей европейской реке куда большая угроза.

И говорить о проблемах интеграции (а они, несомненно, есть) я предпочту с социологами, антропологами, преподавателями интеграционных курсов, то есть с теми, в чьих руках имеется и информация, и инструментарий для её анализа. А не с теми, кто, так ничего и не поняв и ничего, кроме жизни привычного пузыря, не увидев, кипит злобой от неизбежности перемен.

В следующем, заключительном тексте мне предстоит разговор об утверждении, что эмигранты висят на шеях европейских экономик, став главным тормозом для развития принявших их стран. Первое отчасти верно, как и то, то маленькие дети висят на шее родителей. Но вот второе слишком напоминает утверждение, что именно дети виновны в том, что карьера родителей не задалась.