Комплекс выжившего. 25 лет назад в Нью-Йорке и Вашингтоне произошли самые страшные теракты в истории

Мы жили тогда в Кристал-сити — районе Арлингтона рядом с Пентагоном, примерно в трех милях от центра Вашингтона. Наша дочь вторую неделю училась в нулевом классе, и тем утром я посадил ее на школьный автобус. Позже я узнал, что самолет компании American Airlines протаранил северную башню как раз в те минуты, когда я возвращался к дому, вынимал почту из ящика и поднимался на лифте к себе в квартиру. Но я не включал телевизор и ничего об этом не знал. Я уже почти собрался на работу в вашингтонское бюро Радио Свобода, когда из Праги позвонил главный редактор Русской службы Андрей Шарый и попросил поторопиться — в Нью-Йорке самолет врезался в небоскреб, подробностей он еще толком не знал. «Но я-то в Вашингтоне», — возразил я. «Все равно можете понадобиться», — сказал он.

После остановки «Пентагон» — второй от моего дома — поезд метро выехал из туннеля на мост через Потомак, и тут я увидел совершенно невероятную картину. Пентагон был похож на кратер начавшего извергаться вулкана. Клубы черного дыма подымались вертикально в безоблачные небеса, и сразу стало ясно, что произошло нечто ужасное и непоправимое. Я посмотрел на часы: 9:42. Потом я выяснил, что здание Министерства обороны США было атаковано в 9:40.

От метро нужно было пройти еще пару кварталов пешком. Город был потрясен, но быстро взял себя в руки. Регулировщики разруливали безнадежные пробки. Вставая в очередь к светофору, никто не забывал очистить аварийную полосу, по которой, оглашая окрестность пронзительным воем, беспрепятственно мчались полиция, пожарные, кареты скорой помощи.

Добравшись до офиса, я взялся за работу, но душа была не на месте. Я то и дело хватался за телефон и звонил в школу — она расположена еще ближе к Пентагону, чем наш дом. Все номера школы были заняты, а может, связь нарушилась. Наконец позвонила жена: к школе не пробиться, трафик забит пожарными машинами, но местный телеканал сообщил, что учителя останутся с детьми до тех пор, пока не заберут последнего ребенка. Немного отлегло.

Как надоела нам наша пожарная дружина, на бешеной скорости с диким ревом гоняющая свои сверкающие машины без всякой надобности, для тренировки! Как бесили нас дымовые датчики, чересчур, по нашему мнению, чувствительные! А эвакуации по пожарной тревоге среди ночи — заспанных, в пижамах, с кошками и собаками в переносках! Но теперь эти парни в касках спасали и погибали всерьез.

Я записывал интервью с экспертами, до которых мог дозвониться, несколько раз в тот день выходил в прямой эфир, а в промежутках смотрел телевизор.

Корреспонденту РТР Жене Пискунову, можно сказать, повезло. В то утро он с группой работал на крыше нью-йоркского офиса канадской телерадиокомпании CBC News, готовился к прямому включению. И вдруг увидел вспышку. Развернул камеру. Он успел снять гибель второй башни. И двое суток не сходил с этой крыши.

Во второй половине дня Вашингтон стал таким, каким бывает в воскресенье, — без людей и машин. Президент перелетал с базы на базу, заявляя на кратких остановках, что преступники не уйдут от ответа и что у них кишка тонка запугать самый свободный народ на свете. По призыву Красного Креста люди отправились на пункты приема донорской крови. В Нью-Йорке желающие сдать кровь стояли в очереди по семь часов.

Надо было видеть, как на ступенях Капитолия собрались в день катастрофы все имеющиеся в наличии члены Конгресса и после взволнованных речей о том, что перед лицом общей угрозы надо забыть межпартийные распри, вслед за чьим-то одиноким хриплым баритоном вдруг затянули хором God Bless America.

Домой я возращался уже утром на такси. Без четверти четыре мы проехали мимо Пентагона. Почти все окна приземистого колизея светились; черный султан стал белым и стелился, повинуясь легкому ветерку, на восток, накрывая удушливой гарью округу, в том числе и мой дом.

Спустя несколько дней я впервые в жизни увидел, как корреспондент CNN рыдает в прямом эфире. Элизабет Коэн, в мирное время освещающая вопросы медицины, вела репортаж с нью-йоркской улицы, где стояли в нескончаемой очереди родственники пропавших без вести, надеясь навести справки в каком-то учреждении. Каждый из этих людей имел при себе плакатик с фотографией пропавшего под руинами ВТЦ, его именем, особыми приметами и телефоном, куда надо позвонить, если пропавший вдруг найдется. Каждый жаждал попасть в камеру в надежде показать свой плакатик всей Америке. Слезы душили и сидевшую в студии Джуди Вудрафф, матерого бойца и ветерана информационных битв.

Гранд-дамы американской тележурналистики терзались не только бессилием, но и тем, что можно назвать проклятием профессии. Знаю по себе: надо что-то говорить, но говорить в сущности нечего, и каждое твое слово отдает невыносимой пошлостью и фальшью. Возможно, верный тон нашел один лишь Ларри Кинг, позвавший на свое шоу генерального солиситора США и своего друга Теда Олсона, жена которого Барбара погибла в самолете, рухнувшем на Пентагон, но успела после захвата дважды позвонить мужу.

Кинг задавал вопросы в своей обычной агрессивной манере, не давая себе и собеседнику никакой возможности распустить сопли. Он выпотрошил Олсона до дна, как следователь: что сказала Барбара, когда позвонила в первый раз? во второй? как в точности звучала фраза о захвате самолета? она описала угонщиков? какие еще подробности она успела сообщить? давай, напрягись, вспомни что-нибудь еще! И Олсон, прославившийся на весь мир как адвокат, выигравший в Верховном cуде США дело «Буш против Гора», будучи, как и Кинг, профессионалом высочайшей квалификации, профессионально напрягался и вспоминал, а этот очкастый циник в подтяжках безжалостно перебивал его, чтобы заставить говорить дело, а не околичности. И только в самом конце, когда на вопрос, когда он лег спать во вторник, Тед Олсон рассказал, что, когда он наконец добрался до спальни, то на подушке увидел записку от покойницы, голос Кинга дрогнул, он пробормотал угрюмо «спасибо, Тед, твоя история разбивает нам сердца» и, злясь на самого себя и на свое немилосердное ремесло, перешел к следующему сюжету.

В Вашингтоне началась череда похорон, больше против обычного стало траурных объявлений в газетах. Среди моих соседей было много военных. Некоторых после 11 сентября я больше никогда не видел. А о некоторых я точно знаю, что их больше нет, потому что об этом мне рассказали их родственники.

Они старались вспомнить мельчайшие подробности последних разговоров с погибшими, будто надеясь открыть в обычных с виду словах тайное предзнаменование или завет живущим — им всё казалось, что ведь не может же быть, чтобы перед собственной гибелью человек говорил пустяки. Сотрудницу бюджетного управления Пентагона Кэролин Хермон муж отвез утром на машине. Она насмешливо спросила: «Небось, вернешься сейчас опять в койку?» «А то как же», — ответил муж. «Ладно, малыш, спи сладко, позвоню тебе попозже», — сказала Кэролин и отправилась навстречу своей гибели.

Все эти истории были бы банальны, если бы не непререкаемый авторитет Смерти. Спустя несколько дней после атаки Пентагон уменьшил свою оценку потерь со 190 до 189 человек: оказалось, что 26-летний картограф Эдвард Томас Эрхарт в момент нападения не сидел в своем офисе окнами на запад (угонщики протаранили как раз западную грань пятиугольника), а был пассажиром рокового рейса, упал на свой офис с неба, и его посчитали два раза. Опоздай он на самолет и явись на службу как обычно, его ждала бы ровно та же участь.

Но перст судьбы подчас указывает и в обратном направлении. Среди сотрудников Пентагона есть офицер, который, услыхав о катастрофе в Нью-Йорке, побежал к ближайшему телевизору. От его кабинета не осталось камня на камне. У Келли Роуленд, лежавшей на сносях в роддоме, в Пентагоне работают отец и мать. Утром 11 сентября она начала рожать раньше положенного срока. Родители Келли отпросились с работы и примчались в клинику. Младенец женского пола Мелани-Энн появилась на свет за восемь минут до катастрофы, как ангел-спаситель своих деда и бабки.

В психологии есть термин «комплекс выжившего». Люди, чудом спасшиеся из нацистских лагерей смерти, всю жизнь мучаются сознанием своей вины перед погибшими. Фронтовики казнят себя за смерть боевых товарищей. Людей, стоявших одной ногой на том свете и выживших благодаря трансплантации органов, угрызает совесть — им кажется, что они лишили жизни своего донора.

После 11 сентября у всей Америки наступил комплекс выжившего. Одна акция мне особенно запомнилась. Уж не знаю, кто ее придумал, но честь ему и хвала. Вашингтонских детей призвали пожертвовать сиротам Пентагона своих плюшевых мишек. Не купить в магазине, а отдать незнакомому ребенку своего собственного, любимого, в обнимку с которым засыпаешь. Медвежат прислали гораздо больше, чем требовалось, но не в количестве ведь дело.

За годы, прошедшие после 11сентября, сказано много слов, угрожающих и увещевающих, слов гордости и горечи, уверенности и надежды. Ораторы всех мастей и политических оттенков — хорошо откормленные члены кабинета, профессора-шестидесятники с неутоленным комплексом мессии, модные колумнисты с усталым взором всезнающих сивилл, телеведущие с зубастой улыбкой профессиональных оптимистов, проповедники с тройными подбородками в костюмах итальянского индпошива, прожженные стервы-хозяйки бесчисленных радио-ток-шоу, исправно отрабатывающие грант эксперты-международники, юмористы с павлиньими хвостами за спиной и лучшие краснобаи Конгресса — покуражились на славу, расточая убийственные филиппики по адресу врагов Америки и дифирамбы американской стойкости и решительности. Объяснения случившегося были простыми как дважды два и философски утонченными, но в конечном счете сводились к антитезе «добро и зло». Эту формулу приняло большинство американцев.

В этих словопрениях не затерялись трезвые голоса тех, кто имел мужество остаться таковыми посреди всеобщего патриотического угара. Один из них — профессор-правовед Джорджтаунского университета Дэвид Коул. Я позвонил ему, когда администрация Буша фактически легализовала пытки. Меня интересовала ситуация так называемой «тикающей бомбы» (ticking time bomb scenario) — когда часовой механизм взрывного устройства уже работает, и нет времени на правовые процедуры. Профессор ответил:

Прежде всего — это гипотетическая ситуация. В реальной жизни я считаю ее маловероятной — когда точно известно, что бомба уже тикает, когда мы знаем, что необходимыми сведениями обладает именно этот заключенный, когда мы уверены, что под пыткой он даст нам правдивые, а не ложные сведения. Как видим, при отсутствии хотя бы одного из этих элементов вся гипотеза разваливается. В реальности происходит нечто совсем другое: если вы ослабляете запрет на пытки, ленивый следователь начинает применять их в ситуациях весьма далеких от ситуации тикающей бомбы. Вы неизбежно получаете в итоге Абу-Грейб. Поэтому правильный ответ — тот, к которому пришло мировое сообщество, и под которым подписались Соединенные Штаты, а именно — что пытка не является законным методом допроса. Бывают ситуации, когда ради спасения людей необходимо нарушить закон — такая вероятность всегда существует и может быть юридически оправдана. Но мы не можем разрешить пытку как законное средство ни при каких обстоятельствах.

И добавил: «Если следователю действительно удалось спасти жизни, я сам пойду в суд и буду защищать его».

Однажды в университет приехал читать лекцию министр юстиции США Альберто Гонсалес, при котором произошла легализация пыток. Профессор Коул председательствовал в собрании. Его студенты учинили акцию протеста: они повернулись к министру спиной, надели на головы черные мешки и так простояли всю лекцию. Профессор, конечно, не был организатором акции, но мне показалось, что его глаза за стеклами очков светятся гордостью за своих учеников.