«Русский язык не принадлежит Российской Федерации»

- Почему ты написала книгу на немецком, а не на русском, который для тебя родной?

- История, которую я писала, жила во мне очень много лет. Мне кажется, больше десяти. Поскольку это, наверное, в том числе, история и моей личной жизни — человека 25+, который переехал из одной страны в другую, из России в Европу, и пытался как‑то найти себе там место. Поэтому материал для истории копился на протяжении многих лет. И когда я почувствовала в себе какую‑то писательскую уверенность (это уже было после публикации моего первого рассказа, который был опубликован в журнале «Незнание» в 2020 году) — стало понятно, что на русском издать мой текст не получится, потому что законы становились всё жёстче, а моя история была во многом связана с осознанием собственной квир-идентичности. И я совершенно не хотела как‑то цензурировать себя или избавляться от этого мотива в текста, он был ключевым для моего текста. Поэтому я просто поняла, что книга не может быть написана. И я очень расстроилась. Я поняла тогда, что никакого романа не будет. Я не хотела писать его в стол, с надеждой, что когда‑то он, возможно, всё-таки будет опубликован…

Но когда немецкое издательство спросило, нет ли у меня каких‑то задумок для большого текста, я сказала: конечно, да. Потому что если издательство или продюсерская компания спрашивает, есть ли у вас какие‑то идеи, ты говоришь: конечно. Несмотря на депрессивное состояние, несмотря на то, что ты полгода в основном волонтёришь и ничего другого не делаешь. Но, конечно же, амбиции есть, идеи — тоже. И когда мне пришло предложение от немецкого издательства, я по‑другому взглянула на потенциальный текст, на саму историю. Наверное, тогда для меня наконец‑то сложилась форма этого проекта — литературного, как я уже сейчас его называю, перформанса, экспериментального романа.

Я не написала текст на русском, потому что как квир‑писательница в 2022 году я не могла представить, что у моего текста будет жизнь. В этом году в Госдуму внесли очередной законопроект, предлагающий ужесточить административное наказание за «пропаганду нетрадиционных сексуальных отношений». Эти новости меня обездвижили.

Мне казалось, что в русском языке для меня нет места. Мне и так приходилось постоянно убеждать себя об «уместности» высказываться на русском посреди полномасштабного вторжения в Украину. Тем более, писать историю о любви.

Разумеется, квир‑персоны пишут в любые времена, в любых условиях. Но конкретно у меня, конкретно на тот момент просто не было сил, чтобы создать этот текст. И только с помощью другого пространства, именно языкового пространства, я смогла расслабиться, выдохнуть и начать писать.

Творческий процесс — это часто непростая работа. И возможность перейти в другой язык помогла мне написать эту книгу.

- Ты говоришь, что квирность — одна из главных тем. А для меня всё‑таки главное — это, наверное, язык. Я знаю, что в русском издании перевода названия нет. Но как ты сама бы это перевела? Как ты маме, например, его переводишь? И как твои друзья, которые не говорят на немецком, называют эту книгу?

- Мы пока не знаем как люди, которые не знают, как произносить название, называют книжку на русском языке. Это тоже продолжение перформанса. Мы очень долго думали над названием в русском переводе — я, Аня, наши редакторки. И в итоге решили, что лучшим продолжением перформанса будет то, что слово, которое переводится с немецкого в том числе как «труднопроизносимое слово», будет практически невозможно произнести на русском языке. Поэтому «Zungenbrecher» так и остаётся «Zungenbrecher». Если кто‑то не сможет его произнести — пусть называют «книга Карины Папп», «первый роман Карины», «странный роман», «роман, имя которого нельзя произнести» — что‑нибудь такое.

Я не хотела переводить название словом «скороговорка». Хотя фактически да — tongue twister, zungenbrecher — это скороговорка. Но в слове «скороговорка» другая языковая игра, которая, поэтому название книги теряет смыслы, заложенные в название «Zungenbrecher». По-немецки Zungenbrecher — это буквально то, что ломает язык. Второе значение — труднопроизносимое слово. Скороговорка — совсем о другом.

Zungenbrecher — это в том числе девайс, который мы используем для изучении языка, неважно, свой или чужой. То, что трудно произнести. Как, например, героине книги трудно говорить о её квирности. Или о войне. Или о том, что она русская. Что‑то связанное с подавлением идентичности, что нужно выводить наружу через язык.

- А мама читала твой роман?

- Как я понимаю, мама книжку не читала. Мама знает, что она существует, ещё на стадии редактуры немецкого текста я рассказывала ей, о чём книга... Сестра читает, говорит, что ей нравится.

Но от мамы я всегда чувствовала большую поддержку по поводу написания этого текста. В книге есть монолог Кириной мамы, во многом очень биографический [речь в этом отрывке идёт о насилии в семье — Мост Медиа]. На немецком мне было его писать довольно легко — сложно было публиковать. Но когда мы дошли до перевода этой части на русский, мне стало по‑настоящему страшно. Это первое и единственное место, где я подумала: «О, и как это будет выходить на русском языке?» Но в итоге я написала маме, показала ей всю эту главу. Она сказала, что ей очень нравится, как это написано.

Я рассказывала маме о специфике жанра автофикшн, что это художественный текст и очень многое в нем переделано, фигуры отца и матери имеют очень немного общего с моими реальными родителями. Но мне кажется, ей может быть это сложно читать. Zungenbrecher — это история женщин, которых не принимают родители. Многие элементы повествования выдуманы, переписаны, но всё равно я как прототип Киры, а они как прототипы родителей — мы эмоционально связаны с этим текстом.

- Почему тебе понадобилась дистанция — двойной нарратив, Кира и писательница?

- Изначально я писала историю Киры. Писала её от первого лица. Часто материалом выступал мой очень личный опыт, описать его было сложно и болезненно. Иногда я писала отрывки по‑русски, иногда по‑английски. В какой‑то момент я поняла, что я чуть более спокойна, когда пишу по-английски. И я начала — в том числе делать заметки о том, как я пишу. Так в повествовании появился дополнительный слой: я начала рассказывать не только о том, что происходило с Кирой, но и то, как рассказчица работала над текстом в 2022, 2023, 2024 годах. И в какой‑то момент я решила перевести историю Киру в повествование от третьего лица, увеличить дистанцию между моим личным опытом и художественным текстом

Я начала переводить текст на немецкий, уже зная, что он будет опубликован в немецком издательстве. И это, конечно, тоже был особый вид редактуры. Я увеличила дистанцию, увидела история со стороны.

Поэтому получилось: из первого лица — в третье, из русского — в английский, потом в немецкий. Три степени удаленности, три рамки.Мне интересно, насколько это прослеживается в русском переводе.

- Почему ты не переводила текст сама на русский?

- Я работала с этим текстом, зная, что он будет опубликован на моём неродном языке. И когда стало понятно, что текст выйдет на русском, казалось логичным, что книгу переведу я сама. Но я чувствовала какое‑то естественное сопротивление.

Чем реальнее становилась идея о публикации моего романа на русском языке, тем сложнее мне было представить, как я буду работать с ним по-русски. Прежде всего, я не очень хотела ещё раз соприкасаться с этим материалом. К тому же я понимала, что если книгу переведу я сама, то изменится сама форма книги. «Zungenbrecher» — это роман-перевод. Когда мы проговаривали всё это в личном разговоре с Аней [Рахманько, переводчицей «Zungenbrecher»] — а Аня, помимо того, что переводчица, ещё и одна из моих лучших подруг — я сказала, что было бы здорово, если бы текст перевела она. Аня сначала сопротивлялась, но спустя несколько разговоров стало понятно, что это действительно очень красивое решение для этого романа. Важно было придумать как сохранить иностранность этой книги. Родной как иностранный. Для Ани мой русский — это всё‑таки не её русский. Как человек, который и жил в немецкоязычной среде и работает с немецким, Аня может уловить разные стилистические оттенки — где язык чисто немецкий, а где Аusländer‑немецкий. Мы хотели сохранить приём, продолжить литературный перформанс. И вот эти шероховатости, какие‑то грамматические странности, которые я привнесла в немецкий — перенести в русский язык.

- Меня потрясло вот это описание: «Русский — мой дом с абьюзивными паттернами. Одним русским словом можно меня утешить, одной русской интонацией сбить с ног. В русском я не чувствую себя цельной, состоявшейся. В английском я всегда та, кто учит, а значит, когда я говорю, я имею право ошибаться». Какое у тебя сейчас отношение с русским языком? Это по‑прежнему язык насилия? Насколько язык связан с политикой?

- Я считаю, что русский язык не принадлежит территории Российской Федерации. Мой русский язык, на котором я писала эту книжку, принадлежит мне и моему сообществу, в том числе квир‑сообществу. И сейчас, спустя пять лет, моё отношение к русскому языку стало другим. Появляется все больше русскоязычных текстов, с которыми солидарна, которые меня поддерживают. Это и художественные тексты, и тексты блогеров, людей, которых я читаю в Instagram или Telegram. Они написаны на русском языке, который ищет новые формы высказывания. На этом языке люди спорят, занимаются активизмом, протестуют против насилия.

Это язык сопротивления. Но поскольку он в какой‑то степени оторван от территории, от Российской Федерации, мой русский, с которым мне комфортно, — это словно русский, который мы вывезли, забрали с собой в эмиграцию и теперь пытаемся его развивать и подпитывать.

Я не хочу писать на русском языке как на языке «великой русской литературы». Я продолжаю размышлять о русском языке, но сегодня я чувствую себя в нём комфортнее. И я хочу с ним работать дальше. Я начинаю работать над вторым романом, и хочу, чтобы он вышел на русском. Писать буду на русском и на английском, может быть, и на немецком тоже. Видимо, это становится частью моей писательской практики — писать на разных языках. Но мне бы хотелось, чтобы мой следующий роман был опубликован именно на русском.

- В книге есть неожиданный элемент: между главами появляются упражнения, стилизованные под задания из учебника. Читателю предлагают не вставлять пропущенные артикли, а размышлять о собственной биографии, страхах, идентичности и о том, какие слова до сих пор трудно произнести вслух. Как они появились и зачем они нужны тексту? Это тоже часть перформанса?

- Я изначально задумывала книжку как что‑то, что будет больше похоже на учебник по изучению иностранного языка. Это была одна из самых первых идей именно в плане формального устройства текста. Поэтому в тексте осталось деление на модули, которыми обозначены главы. И там же есть упражнения. Я хотела изобрести приём, чтобы вплести формат упражнений из учебников по изучению языка в структуру романа. Я взяла формат упражнений из учебников по изучения иностранного языка, но изменила их суть. Героиня книги Кира учит не только немецкий язык. Она учится жить. Она становиться взрослой, она учится быть более честной, принимать себя. Выходит, она учится не только говорить на немецком языке — она учится говорить вообще.

Мне очень хотелось оставить этот игровой момент — показать, как знакомство с новым языком похоже на знакомство с самой собой.

Но для меня все элементы книжки — на усмотрение читательниц и читателей. Можно пропускать главы, можно пропускать упражнения, можно пропускать страницы. Если кому‑то упражнения покажутся неинтересными — не делайте их. А если кто‑то захочет включиться и пройти их — я только рада. Для меня это ещё один элемент текста, который делает книгу более интерактивной.

И ещё про модули. Это структурирование очень помогло мне выстраиванием повествования. В Оглавлении можно увидеть, что история начинается с уровня B1. Модуль 1 — Берлин, B1. Потом Петербург — B2. Берлин — C1. Будапешт — A1. И снова Берлин — A2.

И в этом скрывается ключ, понятный тем, кто изучает языки. Как взрослые, мы не начинаем с самого сначала. Мы начинаем с какого‑то непервого уровня. Эту книгу я часто называю книгой о втором взрослении. Coming of age for the second time. В «Zungenbrecher» Кира взрослеет в другом языке, в котором она оказалась во взрослом возрасте. Она взрослеет с уровня B1. Мы движемся вместе с ней — B1, потом B2, потом C1 — Advanced! На этом уровне изучения языка (и познания себя?) мы думаем: ну всё, вот теперь-то я всё поняла. А потом что-то происходит, и мы снова на A1.

В истории Киры этот скачок ознаменовал в том числе переход в другой язык — венгерский. Она снова должна была учиться говорить. Но то же происходит не только в языке. Ты начинаешь новые отношения — и снова A1. Переехала в другой город. У тебя появился ребёнок. Случилось какое‑то большое событие. И ты снова на A1. И думаешь: как так вышло? Мне уже 45, 58, а я снова на A1. Но ничего, двигаемся дальше. Мы всегда начинаем в середине книги, не в самом начале. Потому что до этого уже были другие B1, другие B2, другие C1. И вот это постоянное движение мне хотелось передать.

- Я это заметила, когда увидела А1 и Будапешт. Хотела спросить про эту твою идентичность. Ты бы могла себя назвать венгерской писательницей?

- Hungarian passport writer.

- Ну подожди, у тебя все-таки папа и дед венгры.

- Это какая‑то вечная тоска по моей несбывшейся венгерскости, к которой я всё‑таки стремлюсь. И про это тоже я пишу в книге. Когда я попала в Будапешт и оказалась среди этих венгерских букв, слов, имён, я к удивлению почувствовала себя очень комфортно, словно бы на своём месте. Но моя венгерская идентичность долгое время существовала скорее как что-то отсутствующее, негативное пространство. Моя венгерская фамилия, венгерское имя папы — они делали меня скорее странной, иностранной, нежели давали ощущение принадлежности. И это негативное пространство начало заполняться только после переезда в Германию. Когда я начала изучать венгерский язык, историю Венгрии, работать с венгерскими проектами, после того, как я несколько месяцев прожила в Будапеште — тогда я начала выстраивать собственную связь с венгерским прошлым своей семьи.

Поэтому венгерской писательницей я бы себя, наверное, не назвала. Но я безусловно хочу продолжать погружение в этот язык и эту культуру.

- Есть ли у тебя любимый момент в книжке?

- Я всегда с особым трепетом относилась к отрывку в конце второго модуля, когда Кира вместо каминг-аута читает стихотворение Анастасии Пяри «Мы занимаемся сексом». Мне кажется, это очень нежный отрывок. Рассказчица обращается со своей героиней как с юным созданием, пытается её поддержать. И мне кажется, это одна из больших тем этого текста. Желание поддержать самих себя в юности. Посмотреть из другой точки времени на то, как тяжело нам тогда было, но уже зная, что в итоге всё будет хорошо. Этот взгляд обращенный назад, в прошлое — одна их основных ниточек, связывающих героини книги Киры и рассказчицу, реальные события моей жизни и художественный мир, созданный мною для этого текста.