Скажи ещё спасибо, что живой. В России вводят гражданскую казнь для политических эмигрантов

На уходящей неделе Дума приняла в третьем чтении «О временных ограничительных мерах в отношении лиц, находящихся за пределами Российской Федерации и уклоняющихся от исполнения наказания (в части совершенствования порядка исполнения уголовных и административных наказаний)» — так длинно законодатели обозвали очередной репрессивный закон, продолжающий репрессии против неугодных.

Иначе как «гражданская казнь» этот закон не назовешь.

Тут и лишение доступа к банковским счетам, и запрет любых сделок с недвижимостью, в том числе дарение квартир, и запрет консульствам, а также российским нотариусам иметь дело с фигурантами закона.

Ну да мы, иноагенты и уголовники, навравшие про российскую армию и получившие за это приличные сроки, и без того давно поражены в правах, нам уж не привыкать. Выкручиваемся кто как может. Но знаете, что больше всего поражает в этом законе? Нет, не фактический отъём собственности, не оголтелая репрессивность.

Больше всего поражает пункт, согласно которому мы, враги народа, теперь не можем по своему усмотрению помогать малоимущим или вообще неимущим родственникам.

Раньше, например, твоими официальными доходами, если ты не иноагент, а просто честный уголовник, осужденный заочно, — то есть имеющий право пользоваться своим банковским счетом, — ты мог помогать родителям-старикам или кому другому из родственников. У многих в России остались родители. Но теперь — барабанная дробь — распоряжаться твоими деньгами будешь не ты, а специальная комиссия. Она-то и будет решать, кому и сколько из твоих средств ты можешь помочь. Это теперь называется «специальное гуманитарное пособие».

Вот, скажем, остались у тебя родители в России. Раньше хоть все свои доходы отдавай им. Теперь же — подожди, не твоё дело решать, как им помочь. Мы сначала посмотрим, каково их финансовое положение. Может, у них хорошие пенсии, и получать от тебя деньги им совершенно не обязательно, и так справятся. Ну не будут покупать мясо, фрукты, овощи. Ничего-ничего, при советской власти ничего этого в магазинах вообще не было — и вуаля, родили тебя, здорового и крепкого. Так что могут и на макаронах с картошкой посидеть. Лекарства? Зачем старикам лекарства — им все равно помирать скоро. Вырастили врага народа, а теперь хотят безбедной старости. Не выйдет! Сами как-нибудь решим, без вас.

Собственно, если до сего момента фигурантами уголовных и административных дел были сами нелояльные власти отщепенцы, теперь в завуалированной форме фигурантами становятся их семьи. Знаем, проходили. «Мать врага народа», «отец врага народа», «сын врага народа».

Но есть и небывалая новация: если родственникам не хватает на жизнь «специального гуманитарного пособия» от государства, они по новому закону могут подать гражданский иск против своего отщепенца. А суд может удовлетворить этот иск за счёт арестованных средств врага народа (а может и не удовлетворить, как повезёт).

Интересно, а если они официально отрекутся от своих непутёвых детей-преступников — может, им какая скощуха будет? Отрёкся, например, от сына — ладно, сохраним тебе его материальную помощь. Хотя, с другой стороны, если отрекся — какой тогда он, этот сын, тебе сын? Нет, никак не сходится.

Люди постарше помнят советские времена с его репрессиями в адрес нелояльных. «Украл — выпил — в тюрьму», как говорил один из героев «Джентльменов удачи». Человека хватали, судили, давали срок либо вообще лишали гражданства и выпихивали за границу без возможности вернуться даже на похороны родителей. И все всем было понятно — преступление и наказание, хотя при этом все прекрасно знали, что главное преступление состояло в критике советской системы. Это был своего рода общественный договор. И какими бы выдуманными советской репрессивной системой преступления ни были, все равно между человеком и государством стоял суд. Разумеется, это тоже был ручной суд, все приговоры заранее спускали сверху. Но он был.

Времена меняются, меняются и общественные договоры. В принципе договор один: я молчу — вы меня не трогаете. Зато сегодня человек может уехать. Может даже оказаться за границей. Исчез человек, оказался там, куда, казалось бы, государству руки коротки дотянуться. Но российская государственная мысль открыла новый закон всемирного тяготения, на сей раз — правового: от государства невозможно убежать, потому что как бы далеко ты ни оказался, государственные руки дотянутся до тебя везде — через реестры, банки, недвижимость. Советская власть в свое время прекрасно усвоила эзопов язык, распространив его среди паствы. Путинская власть усовершенствовала его, умудрившись внедрить даже в юридически-правовую лексику. Началось с «хлопков» и «отрицательного продвижения», взятыми на вооружение провластной прессой. Дальше — больше. Не репрессии, а «временные ограничительные меры». Не увольнения, а «оптимизация». Не цензура, а «регулирование информационной сферы». Не запрет, а «ограничительная мера».

Это своего рода новая философия законодательства и системы наказаний. Раньше государство говорило человеку: «Ты совершил преступление. Мы тебя наказали». Теперь оно заявляет: «Ты находишься в некоем реестре ввиду твоего неправильного юридического состоянии. Мы создадим тебе такое количество неудобств, чтобы ты сам захотел вернуться в правильное». То есть это даже не наказание — это воспитательная работа на расстоянии. «Покайся, Иваныч, тебе скидка выйдет», — как говорил персонаж другого советского фильма, «Иван Васильевич меняет профессию».

Государство взяло на себя роль демиурга в отношениях с отдельно взятым человеком. Ты можешь сидеть на Тибете, бороздить Атлантику, пить кофе в Париже, нырять в Марианскую впадину, но твоя жизнь будет под контролем государства, от которого, как тебе казалось, ты навсегда сбежал.

«Нет, весь ты не уедешь, — говорит Левиафан, — твои квадратные метры с нами». И если раньше ты боялся попасть в тюрьму — теперь ты боишься попасть в реестр, потому что изменился главный вопрос юридического права. Вместо «что сделал человек, в чем он виновен?» — «в какой реестр занесен человек, кем он признан?» Тут главное, что не надо искать улик, что-то доказывать, привлекать прокуроров. Ты внесен в реестр — и все. Ты уже виновен. Попасть в список легко, выпасть из него практически невозможно. Вот например, у иноагентов заморожены счета до момента исключения из списка иноагентов. Все его деньги у государства, хотя это называется «специальный иноагентский счет», но доступа к нему у тебя нет, и кто им распоряжается — ясно как божий день. А с какой стати снимать с тебя статус иноагента?

И не надо ничего доказывать, не надо искать улики и привлекать прокуратуру. Ты уже в реестре. Скажи спасибо, что не в тюрьме.

Конечно, чуть ли не во всех странах есть система давления на сбежавших за границу преступников. Но в России механизм этой системы до невидимости утончил грань между исполнением наказания и политическим давлением.

Разумеется, возможность прибрать к рукам имущество и деньги уехавшего оппозиционера — самая важная причина принятия этого нового закона. Но есть и другой момент, не укладывающийся в рамки материальной заинтересованности. Этот момент — просто банальная тупая месть за ослушание, это желание нагадить. Нагадить, потому что есть такая возможность и стесняться некого. Просто потому, что кто не с нами, тот против вас.

Да, мы — иноагенты и осужденные заочно за «фейки об армии», то есть «люди из реестра» — не с вами. Мы против вас. Зато мы свободны, а вы повязаны преступлениями и подлостями.

В процессе обсуждения в Думе грядущего закона один из самых одиозных, агрессивных и глупых российских политиков спикер Володин заявил: «Тот, кто уехал за рубеж и вредит стране — это не оппозиция, это предатели, это преступники». Чуть раньше он припечатал политических эмигрантов более едким словом в привычном уже для российской политики стиле, назвав инициативу «законом против выродков». Помните, как закон о запрете усыновления детей за границей в народе прозвали «законом подлецов»? Володин, видимо, очень нервничал, поэтому в словосочетание «закон против выродков» случайно вставил лишнее слово — «против».