Спектакль, который никто не видел целиком: как устроена новая постановка Rimini Protokoll о политическом протесте

В одном помещении человек рассказывает, как его семья пережила политический переворот. В другом вспоминают студенческие протесты, которые закончились трагедией. Где-то звучит песня, которую пели на демонстрациях, а зрители повторяют движения человека, стоящего перед ними — за ними из соседнего пространства наблюдает еще одна группа зрителей. Никто не сидит в темноте перед сценой. Все перемещаются по зданию, слушают истории в наушниках, выполняют инструкции, встречаются в коридорах и снова расходятся. Через несколько минут начинается следующая сцена, в другой комнате и с другими людьми. Всего таких историй десять, но каждая группа успевает увидеть только семь.

Так устроен House of Hopes – спектакль Стефана Кэги и Даниэля Ветцеля из Rimini Protokoll, открывший новый сезон берлинского Volksbühne 1 октября 2026 года. Его отправная точка – 1989 год, когда во многих странах мира люди надеялись на политические перемены. Падение Берлинской стены здесь существует рядом с протестами на площади Тяньаньмэнь, борьбой против Пиночета в Чили, демократическими движениями в Южной Корее и переменами в Восточной Европе. Историю рассказывают не актёры, изображающие исторических персонажей, а люди, чьи биографии связаны с этими событиями.

Самое интересное в House of Hopes – способ, которым театр предлагает пережить выбранную тему. Спектакль, который длится два часа двадцать минут, состоит из коротких эпизодов, каждый из которых открывает отдельное окно в чужую жизнь. Между ними зритель переходит в новое пространство, переключается на другую историю и заново собирает картину происходящего.

Это напоминает бесконечное листание ленты в телефоне. Только здесь нельзя поставить историю на паузу, пролистать неприятный момент или вернуться к началу одним движением пальца. У тебя есть собственное тело, ограниченное время и маршрут, который не всегда позволяет увидеть всё. И, в отличие от цифровой ленты, здесь рядом находятся реальные люди, которые тоже смотрят, слушают, двигаются и иногда становятся частью происходящего.

От сцены к маршруту

Променадный театр появился задолго до того, как слово «иммерсивный» стало маркетинговым обозначением спектаклей, где зрителям разрешают ходить по декорациям, трогать предметы и разговаривать с исполнителями. Позже британская компания Punchdrunk превратила этот принцип в масштабные театральные миры. В Sleep No More, версии «Макбета» в эстетике нуарного кино, зрители в масках свободно исследуют многоэтажное пространство и сами выбирают, за какими персонажами следовать. Каждый собирает собственный спектакль, но никто не видит его целиком.

Иммерсивный театр может предлагать свободное исследование пространства, вести зрителя по заранее заданному маршруту или включать его непосредственно в действие. Само перемещение ещё не означает участия. Однако архитектура и поведение публики способны стать частью драматургии, изменить привычные правила восприятия и поставить зрителя перед вопросом, какую роль он играет в происходящем.

Rimini Protokoll исследуют эти возможности с 2000 года. Коллектив основали немецкие режиссёры Хельгард Хауг, Штефан Кеги и Даниэль Ветцель. Вместо профессиональных актеров они приглашали на сцену людей, чьи биографии, профессии и знания становились материалом спектакля. Так появились «эксперты повседневности» – участники, которые рассказывали о собственной жизни и представляли свой взгляд на мир. Театр коллектива с самого начала был способом исследовать реальность через личные истории, социальные роли и привычные модели поведения.

В 2008 году в берлинском театре HAU состоялась премьера 100% Berlin, первой версии проекта 100% City. На сцену вышли сто жителей города, отобранных по демографическим характеристикам. Они отвечали на вопросы и распределялись по группам в зависимости от возраста, профессии, политических взглядов и других обстоятельств. Статистика обретала лица и голоса. Одновременно обнаруживалась условность самого представительства: сто человек могли составить портрет города, но не исчерпать его многообразие. Позднее проект был поставлен в десятках городов, каждый раз обращаясь к особенностям местного сообщества.

В Remote X (2013) зрители сами становились участниками эксперимента. Надев наушники, группа отправлялась по городскому маршруту вслед за синтетическим голосом, который отдавал инструкции и направлял внимание на окружающую среду. Обычная прогулка превращалась в исследование коллективного поведения: участники двигались вместе, следили друг за другом и постепенно становились частью общей композиции.

В том же году вышли Situation Rooms – мультимедийная постановка о международной торговле оружием. Зрители перемещались по специально созданному пространству, следуя за видеорассказами людей, связанных с производством, продажей и применением оружия. Разные биографии складывались в картину глобальной системы, где личный опыт соприкасается с политикой и экономикой. Позже в проекте The Walks коллектив перенес эту логику на городские улицы: аудиопрогулки превращали привычные места в пространство театрального опыта.

House of Hopes продолжает эту линию, но обращается к исторической памяти. Десять свидетельств о надеждах на перемены существуют параллельно: зритель не получает единой хроники, а собирает собственную последовательность событий. Маршрут определяет, какую часть истории он увидит. Чтобы представить целое, приходится учитывать и то, что увидели другие. Так устройство спектакля становится моделью коллективной памяти: ни один человек не способен вместить всю историю, общая картина складывается из частичных свидетельств.

Двенадцать минут на чужую жизнь

В одной из сцен китайская участница рассказывает о протестах на площади Тяньаньмэнь. В её воспоминаниях есть и атмосфера надежды, и участие родственника в голодовке протеста, и последующая невозможность свободно говорить о случившемся. Экономические реформы продолжились, но демократические ожидания не сбылись. Родственник, участвовавший в протестах, впоследствии сделал карьеру в бизнесе и разбогател; сама рассказчица может говорить об этих событиях только под псевдонимом. В какой-то момент изображение на экране исчезает, и остаётся признание: фотографии можно найти в интернете, но показать их здесь она не может.

В другом эпизоде история Ирана проходит через детские воспоминания, арест отца, революцию и кино, которое помогало пережить повседневность. Надежда на перемены после смерти Хомейни не стала реальностью; рассказчица уехала из страны. В финале эпизода она танцует хореографию из индийского фильма, который смотрела в детстве. Политическая история внезапно становится телесной памятью: жест, выученный много лет назад, переживает режимы, границы и эмиграцию.

Такие сцены показывают, что короткий формат не обязательно означает поверхностность. Иногда двенадцати минут хватает, чтобы услышать историю, которую невозможно свести к дате в учебнике. Но краткость работает только тогда, когда за ней стоит точный выбор деталей. Иначе личная биография рискует превратиться в иллюстрацию к заранее известному тезису.

Именно это разделило критиков спектакля. Одни увидели в нем эмоционально точную, хорошо организованную попытку связать частные воспоминания с мировой историей. В Berliner Morgenpost отмечали, что политические перемены становятся понятными без навязчивого морализаторства; критик Deutschlandfunk Kultur назвал постановку одной из самых впечатляющих театральных работ за последнее время. Другие сочли, что десять коротких историй слишком упрощают сложные процессы, а призывы к сопротивлению складываются в удобную картину мира, где благородная оппозиция противостоит исключительно злым режимам. Такие претензии звучали, в частности, в Die Welt, Der Spiegel и Süddeutsche Zeitung. Обзор рецензий опубликован на Nachtkritik.

Эта критика важна: участие зрителя само по себе не делает спектакль сложным, а эмоциональная вовлеченность не заменяет исторического анализа. Иногда House of Hopes действительно торопится перейти от конкретной судьбы к универсальному выводу о надежде и сопротивлении. Однако ценность постановки не в том, что она предлагает исчерпывающую историю 1989 года, а в том, что заставляет почувствовать ограниченность собственной перспективы. Ты не можешь увидеть все, не можешь услышать каждую историю и не можешь остаться нейтральным наблюдателем, когда твои жесты становятся частью чужой сцены.

Не лента, а монтаж

У сравнения с TikTok есть предел. В социальной сети алгоритм решает, что появится перед тобой следующим, а пользователь может почти бесконечно избегать того, что ему неинтересно. В театре маршрут задается авторами, время ограничено, а внимание нельзя полностью отделить от тела и окружающих людей. В House of Hopes зритель не выбирает только приятные истории: он следует за группой, слышит инструкции, оказывается в незнакомом пространстве и иногда видит происходящее с неожиданной точки зрения.

Поэтому, кажется, точнее говорить не о театре, который подражает коротким видео, а о театре, который понимает современную привычку к переключению внимания и использует ее для других целей. Быстрое переключение может быть не способом забыть предыдущую историю, а способом обнаружить связь между разными историями. Монтаж работает не только в кино: в театре его создают расстояние между комнатами, движение людей, смена звука и света, а иногда – несколько событий, происходящих одновременно.

В House of Hopes это особенно заметно, когда одна группа зрителей становится фоном для истории, которую слушает другая. Жест, который в одном эпизоде выражает солидарность, с другой точки зрения может выглядеть как угроза. Зрители не всегда понимают, какую роль играют в чужой сцене. Они одновременно смотрят и находятся под наблюдением.

Подобный принцип существует и в других современных театральных форматах. В спектаклях-прогулках, аудиомаршрутах, проектах на стыке перформанса и цифровых технологий зритель сам становится частью композиции. Например, британская компания Punchdrunk строит целые миры, которые публика исследует в собственном темпе, а Rimini Protokoll превращают городские пространства в театральные сценарии. При этом иммерсивность не обязательно означает грандиозные декорации или дорогие технологические эффекты: иногда достаточно наушников, голоса и изменения привычного маршрута.

Что остаётся после последней комнаты

Обратная сторона этого опыта: в House of Hopes переходы между помещениями порой настолько быстрые, что история заканчивается раньше, чем успеваешь осмыслить услышанное. Часть зрителей может почувствовать себя участниками тщательно отлаженного аттракциона, где важнее вовремя перейти из одной точки в другую, чем задержаться в сложном вопросе. Кроме того, подобный маршрут предъявляет физические требования к аудитории: не все пространства Volksbühne доступны людям с ограниченной мобильностью. Театр предусмотрел видео и прямую трансляцию для недоступных участков, но сама проблема остается. Инклюзивный замысел еще не гарантирует инклюзивного опыта.

И всё же кажется важным, что House of Hopes не пытается удерживать внимание одной большой историей. Он предлагает зрителю собрать свою – из обрывков биографий, чужих воспоминаний, случайных встреч и сцен, которые он не успел увидеть. Это не всегда работает безупречно, но сам принцип кажется перспективным.

Возможно, театр будущего не будет ни полностью цифровым, ни полностью иммерсивным. Он не обязан превращать каждый спектакль в квест, заставлять зрителей танцевать или выдавать им на входе наушники. Но он может отказаться от представления, будто внимание аудитории автоматически принадлежит сцене на протяжении всего вечера. Можно строить спектакли как маршруты, предлагать разные перспективы, позволять зрителям встречаться и расходиться, делать архитектуру частью драматургии и оставлять пространство для того, что происходит между сценами.

В конце House of Hopes все группы собираются в одном зале. После двух с лишним часов, проведенных в разных частях здания, зрители наконец оказываются вместе. У каждого за плечами свой набор историй, и никто не видел спектакль целиком. Но именно теперь становится заметно, что всё это время они были частью одного события. Это и есть самая интересная мысль постановки. В эпоху, когда каждый смотрит собственную ленту, театр может предложить не возврат к единому экрану, а встречу людей с разным опытом. Не обязательно согласие, не обязательно общее мнение – хотя бы возможность понять, что твоя версия истории не единственная.