«Выглядеть гетеросексуально — это моя защита». Как квир-женщины в России вступают в брак с мужчинами, чтобы выжить

Мария говорит тихо и очень осторожно. Кажется, каждое предложение она успевает проверить, прежде чем произнести вслух. За последние годы осторожность стала привычкой. Ей чуть больше тридцати, она определяет себя как пансексуального и агендерного человека (пансексуалы — это люди, чье влечение не зависит от пола или гендера другого человека, а агендеры — это те, кто не относит себя ни к одному гендеру). Девушка делает украшения, работает в ВИЧ-сфере, занимается квир-активизмом и о последствиях законов против ЛГБТ знает не понаслышке.

В 2023 году в одном из российских регионов её коллегу задержали и на допросе жестоко избили. В тот же день Мария написала своему другу Диме: «Как нам сейчас по-быстрому расписаться, чтобы, если меня закроют, ты мог против меня не свидетельствовать?» Через несколько минут они подали заявление через «Госуслуги».

«Дима — это человек, которому я просто безмерно доверяю. Мы ощущаем друг друга как семью. Он даже в какой-то момент назвал меня боевым товарищем. У него тоже есть активная гражданская позиция», — рассказывает про мужа Мария.

Сейчас пара живет в формате «анархии отношений». «В анархии отношений нет договорённости — есть проговорённость. Мы обозначили, что комфортно ему, что комфортно мне. Как мы видим наши отношения, как хотим их продолжать и поддерживать. Мы не живём вместе, но периодически проводим время друг с другом. Секс бывает, но не всегда — когда захочется», — объясняет девушка.

Мария понимает, что её муж — исключение. Обычно мужчины её не привлекают, и сама она называет эти отношения «нонсенсом».

Брак позволил ей чувствовать себя безопаснее. Мария всегда надевает обручальное кольцо, если идет на публичное мероприятие. В разговорах с малознакомыми людьми держит наготове фразу: «У меня есть муж». А если вопросы возникнут у силовиков, уверена, что муж ответит так же просто: «Ничего не знаю. Мы женаты. У нас всё заебись».

Мария редко выходит из дома, старается одеваться максимально незаметно и признается, что иногда ей просто страшно идти по улице: «Не знаю, что за хрень, но до меня постоянно докапываются люди… Выглядеть гетеросексуально — это моя защита».

Однажды Мария вернулась из путешествия в другую страну, где могла спокойно проявлять чувства к своей девушке. Через пару дней после приезда они встретились. Прощаясь на светофоре, по привычке поцеловались. «А потом я буквально через секунду отстраняюсь и говорю: «О, нет. Мы в России»», — вспоминает Мария.

У Марии есть компания квирных подружек, с которыми они иногда встречаются. Разговоры об отношениях и политике происходят дома, за закрытыми дверьми, и даже там все общаются вполголоса:

«Если кто-нибудь начинает говорить громче, я сразу смотрю, чтобы все окна были закрыты и никто нас не услышал».

Иногда они мечтают поселиться где-нибудь в лесу, в маленьких домиках рядом друг с другом. Но ощущение безопасности хрупко даже внутри сообщества. Коллеги по активизму не знают, что Мария замужем. Не всё сообщество готово её принимать: «У меня было время, когда я столкнулась с хейтом со стороны квир-сообщества из-за того, что у меня были отношения с мужчинами».

Примерно раз в неделю Мария ходит на свидания с «одной дамой»: «Мы выбираем место, наряжаемся. У нас атмосфера — романтика-романтика. И на данном этапе жизни это то, в чем мне классно».

Психологиня Елена Машкова говорит, что сегодня многие решения ЛГБТ-людей в России продиктованы не столько желаниями, сколько инстинктом самосохранения: «Мы прибегаем практически к любым способам, чтобы просто выжить».

Но такая безопасность, как и необходимость постоянно скрывать часть собственной жизни, имеет свою цену.

«В России вам никто жить не мешает»

Тансели около двадцати лет. Точный возраст и любые подробности своей биографии она просит не раскрывать. Во время интервью говорит тихо и подолгу молчит: многие воспоминания даются ей тяжело. Она решила рассказать свою историю, чтобы, как сама говорит, «вернуть себе голос».

«Я идентифицирую себя как бисексуалку. Для меня это важно, потому что я влюбилась в девушку и пострадала из-за этого»,- начинает Тансель. В 13 лет у нее впервые появилась девушка и она до сих пор нежно называет ее «возлюбленной». Когда об их связи узнала мать, отношения быстро закончились: родители избили Тансель с криками «девочки не любят девочек». «Я закрылась. Это был не единственный раз, когда я помню, что меня били, когда кричали на тему того, что я неправильная», — рассказывает она.

О матери она говорит отстраненно: «Она живущий по правилам человек. Может, так выражался ее страх, невозможность меня контролировать. За год до этого приняли первый закон о защите детей от ЛГБТ-пропаганды». Сейчас мать пытается наладить общение, но Тансель называет ее «агрессором» и считает, что прежнее доверие вернуть невозможно.

После истории с девушкой Тансель встречалась только с мужчинами, но отношения не складывались. «Я влюблялась в разных парней, которые не любили меня, пользовались мной или держали меня рядом, а сами страдали по другой», — вспоминает она. Антон появился, когда ей было особенно одиноко и не хватало поддержки. Они познакомились в университете. «Он постоянно проявлял внимание, хотел проводить вместе время, сразу выбрал меня», — говорит Тансель. Сильных чувств девушка не испытывала, но тем не менее они начали встречаться. Тансель думала, что у неё получится влюбиться в Антона. «Мы хорошо ладили, поддерживали друг друга. Он знал, что я бисексуалка, и мою историю тоже. Но он не знал или не хотел осознавать, что не судьба, я не влюбляюсь в него», — рассказывает Тансель.

Несколько лет назад они поженились. «Формально у меня очень хорошая жизнь: высокая зарплата, несложная работа, семья. Муж как ширма, что я правильная гетеросексуальная женщина», — рассуждает Тансель. Она объясняет, что брак дает ей социальное одобрение и защиту перед законом:

«Если на меня кто-то напишет донос, я могу показать в этом государстве паспорт: «Вот же, у меня есть штамп и официальный муж! Что вы себе придумали? Вы сами зациклены на ЛГБТ»».

Для родственников брак тоже создаёт иллюзию нормальности: «Значительная часть моей жизни — это поддержание красивой сказки обо мне, в которую они очень хотят верить». Иначе в семье её отвергнут и разорвут все связи : «На словах она (мать) принимает меня и не против, но это принятие из разряда «живи и не выпячивай». Если я честно захочу обсудить проблемы, то она будет говорить что-то типа: «Да никто ж им (ЛГБТ) жить не мешает. Да и в России никто жить не мешает»», — пересказывает разговоры с родными Тансель.

С каждым годом отношения с мужем становятся все хуже. Девушка признается, что «держит» мужа рядом ради спокойствия и безопасности, понимает, что это неправильно, но ничего не может изменить. «Я поступала и поступаю с мужем так же, как со мной поступал один из моих бывших — держу его рядом, потому что мне так спокойнее и удобнее. Нам больно от этого, мы на грани развода». Углубляться в детали она не готова, ей тяжело об этом говорить.

Иллюзия хорошей жизни рушится, когда Тансель заходит в Instagram: алгоритмы выдают ей квир-женщин, музыку о любви между женщинами, разных художниц и артисток. «Это как окошко в другой мир, окошко к другой стороне себя. Но в моей осязаемой реальности есть только я и сказка, которую я поддерживаю», — признается девушка. Все это вызывает в ней огромное внутреннее напряжение, которое муж не может понять: «Я уже не уверена, кто я вообще. Я сомневаюсь в своей идентичности». На вопрос, может ли она открыто проявлять себя как бисексуальная женщина, девушка отвечает, что в нынешних обстоятельствах это равносильно самоубийству.

«Мне стыдно, что я прогнулась и вышла за белого цисгендерного мужика»

Братислава выглядит очень спокойной, хотя интервью проходит в кафе. Она говорит размеренно, слегка академично, машинально перекатывает кольцо с пальца на палец. Братиславе чуть больше тридцати, она родом из небольшого подмосковного города, пишет диссертацию и работает сразу на трёх работах, связанных с нейропсихологией и психофизиологией.

Раньше Братислава активно занималась политикой и феминизмом, а сейчас, из-за боязни преследований, она переключилась на «микроактивизм»: консультирует квир-подростков, продолжает следить за происходящим в стране. Свой рассказ о личной жизни она тоже считает микроактивизмом: «Я хочу делать свою страну хорошей. Мне это важно».

Без рисовки, между делом, она показывает на руке свежие следы порезов и говорит, что принимает антидепрессанты. Объясняет, что селфхарм случился из-за стресса: она сильно переживала от подготовки к защите диссертации.

Братислава определяет себя как пансексуальную персону — влечение у пансексуалов не привязано к полу или гендеру партнера. Долгие отношения были у нее с девушкой Анной: они прожили вместе пять лет, и эти отношения сильно на неё повлияли. «У нас были типичные лесбийские отношения — знаете эту шутку про то, что лесбиянка на первое свидание приходит с чемоданом, а на втором отдаёт свои ключи? Примерно так и произошло», — вспоминает Братислава.

Она всегда была политически активной: собирала подписи за оппозиционных кандидатов, ходила на митинги, а партнёрка поддерживала её в этом. Разъехаться пришлось из-за ковида — Братислава тогда работала в больнице, и риски были слишком высокими. Поддерживать связь становилось всё сложнее: «Потихонечку общение сходило на нет, а потом начались военные действия, и она стала поддерживать Россию, у меня тоже были принципиальные позиции». Сейчас они всё ещё общаются, и отношения остались хорошими.

Братислава говорит, что Анна «расчехлила» ее сексуальность. После расставания ей хотелось больше новых знакомств — и с девушками, и с парнями. Как демисексуальному человеку (демисексуалы — это люди для которых важен эмоциональный контакт при вступлении в сексуальную связь), ей важно сначала почувствовать эмоциональную близость. Поэтому, зарегистрировавшись в Tinder, она не искала секса — ей хотелось просто разговаривать и узнавать людей. Так Братислава познакомилась с Игорем.

Со временем молодые люди решили пожениться. Семья Братиславы не одобряла её отношения с Анной: они говорили, что Анна «приворожила» её. Поэтому Братислава решилась на брак, в том числе, чтобы успокоить семью: чтобы от нее «отстали». Но и чувства к Игорю у нее тоже есть: «Я не могу сказать, что я его не люблю, я его люблю. Это не какой-то брак по расчёту. Но у меня среди мыслей было и то, чтобы чувствовать себя в большей безопасности. И хотелось какого-то спокойствия», — объясняет Братислава. Игорь поддерживает ее и понимает, помогает контролировать приступы депрессии. Они сходятся во взглядах на происходящее в стране, он одобряет её активизм: «Когда я снова начинаю чувствовать себя вещью, которой неприятно, всё больно, но она должна, он часто это замечает. Я выбрала очень мягкого и чувствительного человека».

Сам по себе штамп в паспорте не защищает от преследования, но помогает окружающим воспринимать человека иначе. Психологиня Елена Машкова объясняет:

«Сам по себе брак с мужчиной не является психологической защитой. Он больше про сокрытие идентичности и избегание стигматизации. Про «быть как все», чтобы это было социально одобрено».

Но длительное сокрытие идентичности и постоянная адаптация под социум тоже имеют последствия. По словам Машковой, они повышают риски тревоги, депрессии, хронического стресса и внутренней гомофобии. Даже оказавшись в безопасной стране, человек может продолжать жить настороже.

Для мультисексуальных людей — тех, чье влечение может быть направлено к людям нескольких гендеров, например бисексуальных или пансексуальных персон, — к этому иногда добавляется ощущение, что их не принимают до конца ни гетеросексуальное, ни гомосексуальное сообщество.

Квир-активистка Регина Дзугкоева говорит, что реакция сообщества на женщин, которые становятся менее заметными благодаря браку с мужчиной, бывает болезненной:

«Такой способ в большом проценте квир-людей воспринимается агрессивно. И считают их, честно говоря, предателями».

По ее словам, во времена репрессий люди ждут друг от друга сплоченности, а страх мешает увидеть обстоятельства, в которых другой человек делает свой выбор: «Чтобы это понять, принять и простить, нужно очень много ресурсов. Часто у людей их нет. И проще всего идти в агрессию».

Братислава и сама переживает свой выбор как предательство: «Мне очень стыдно, что я прогнулась и вышла за белого, цисгендерного, гетеросексуального мужика. Сейчас у меня ощущение, что я всё предала». Она не рассказывает о браке, не постит фотографий и старается говорить о муже нейтрально: «Моя пара». Ей страшно: ощущение «чужой среди своих, свой среди чужих» сопровождает всю её «депрессивно-сознательную жизнь».

Психологиня и квир-активистка Анифе Девлетова с такой постановкой вопроса не согласна. Брак с мужчиной, говорит она, не меняет сексуальную ориентацию человека и не лишает его принадлежности к сообществу: «Каждая женщина имеет право выбирать, выходить замуж или не выходить. Причины этого брака второстепенны».

По словам Девлетовой, одна из важных задач квир-комьюнити — «поддерживать друг друга, а не создавать еще больше фобий».

«Мы поцеловались на эскалаторе, и всем было всё равно»

Анастасии 29 лет. Она много жестикулирует, говорит быстро, увлекается собственным рассказом и часто смеётся. Любит ходить на концерты, работает в медицине, с людьми — «хотя социальная сфера мне не совсем близка, она меня пугает, я даже считаю себя социофобом», — признается она.

Первые отношения с девушкой начались, когда Анастасии было шестнадцать: «Каких-то мыслей даже не было, что это неправильно». Но постепенно партнёрка стала вести себя осторожнее: на улице держалась отстранённо, старалась выглядеть просто подругой, избегала любых проявлений близости.

Анастасия открыла Google и впервые узнала, что такие отношения общество считает неправильными. Почти одновременно усилилось давление дома. Мать догадывалась об отношениях дочери, бабушка и близкая подруга всё больше увлекались религией. Мысль о том, что любовь к девушкам — это что-то неправильное, звучала всё чаще.

«В какой-то момент, мне кажется, вот этими всеми сомнениями извне я себя убедила в том, что это плохо», — вспоминает она.

Анастасия продолжала пробовать вписаться в общественные рамки, пробовала отношения с молодым человеком. Они закончились неудачно, но помогли разобраться в себе: «Я поняла, что мое влечение не зависит от гендера».

С будущим мужем Сашей Анастасию познакомили общие друзья. Их объединили похожие взгляды, они вместе ходили на протестные акции в Петербурге. Сначала она не воспринимала его как потенциального партнера. Но постепенно они начали общаться и встречаться.

«Наконец-то я смогла маме сказать: «Я живу с парнем, ты представляешь?» Легитимизация произошла. Я могу сказать, что мы пошли спать или мы сегодня встали и поели. А до этого я так не могла».

Почти сразу после того, как они съехались, мать начала спрашивать о свадьбе. Самой Анастасии брак никогда не казался целью: «Если бы я встречалась с девушкой, я бы хотела вступить в брак сильнее, потому что это был бы протест обществу. Просто показать, что мы тоже так можем».

Но на решение пожениться повлияла война, а затем мобилизация и новые репрессии.

«У брака много плюсов. Особенно когда ты не гетеросексуален. Ты можешь говорить всем вокруг, что ты замужем, и никто даже не задумывается, что ты можешь быть какой-то не такой. Ты можешь сказать семье, что ты замужем, и они будут счастливы. И вы можете приходить друг к другу в тюрьму, в реанимацию. Это реально дает привилегии. И грустно, что они есть не у всех», — рассказывает Анастасия.

Она неожиданно стала замечать вещи, которые раньше были ей недоступны. Однажды они с Сашей поцеловались на эскалаторе: «Я сразу повернула голову на людей и поняла, что всем всё равно. Я была в шоке. Ну ничего себе. Так можно».

Психологиня Елена Машкова говорит, что привычка автоматически оценивать возможные угрозы может становиться частью повседневной жизни. Поэтому даже брак с мужчиной и внешняя возможность «быть как все» не обязательно возвращают человеку ощущение полной безопасности.

Анастасия почти никому не рассказывает, что бисексуальна. Она уверена, что, если бы рядом не было мужа, ей, скорее всего, пришлось бы уехать из России, жить с девушкой и постоянно это скрывать для неё было бы уже невозможно.

До сих пор она не решается открыть старые сохранённые записи во «ВКонтакте»: «Если там окажется что-то ЛГБТ-тематики, придется удалять. А пока я этого не вижу — этого нет».

Брак позволяет Анастасии пользоваться привилегиями, которые общество автоматически дает гетеросексуальной паре, но не избавляет ее от необходимости скрывать часть себя. И эта стратегия появилась задолго до нынешней волны репрессий.

Использовать брак как прикрытие квир-женщины в России начали не сегодня. Британская исследовательница Франческа Стелла в книге «Лесбийская жизнь в советское и постсоветское время» пишет, что в СССР замужество могло решать вполне практические вопросы — от прописки и жилья до социального статуса. В условиях, когда предпочтение при распределении жилья отдавалось женатым парам, штамп в паспорте мог буквально влиять на возможность получить квартиру, а статус матери делал женщину в глазах окружающих «респектабельной, взрослой женщиной».

Одновременно брак служил «щитом»: отводил подозрения и позволял продолжать негетеросексуальные отношения уже под видом дружбы.

Спустя десятилетия этот механизм снова работает в современной России почти так же. Штамп в паспорте дает окружающим простое и понятное объяснение чужой личной жизни. И тогда возможность ничего не объяснять становится одной из форм безопасности.