Британский историк — об операции «Барбаросса», испанский классик — о жизни после франкизма, канадская китаянка — о войне с Японией

Джонатан Димблби. «Операция «Барбаросса». Начало конца нацистской Германии»

Перевод: Максим Коробов

«Альпина нон-фикшн»

В западной исторической литературе есть важное явление — так называемый «стандартный однотомник». Выходит в свет он раз в несколько лет и создаётся признанным специалистом в своей области — часто в соавторстве. Задача у такой книги двоякая: подвести итог научным изысканиям последних лет и вместе с тем послужить отправной точкой для новых дискуссий. «Операция «Барбаросса»» Джонатана Димблби отличается от стандартного однотомника прежде всего потому, что это не сугубо научное издание, однако, она очень много говорит о восприятии Великой Отечественной войны на Западе и в каком-то смысле, как я постараюсь показать, о нас самих.

Начну с новой интерпретации одного из старых, но ключевых фактов. В августе 1941 года Гитлер принял одно из самых труднообъяснимых решений — о «повороте на юг». Суть его в том, что в оперативное управление группы армий «Юг» передавались части южного фланга главной группы армий, «Центр». Понятно, что это приостановило наступление немцев на Москву — как и битву на уничтожение с оставшимися в «котлах» и героически сражавшимися советскими войсками. Согласно советской интерпретации, этот «поворот» был вызван особенно упорным сопротивлением армий Юго-Западного фронта. Чтобы сломить его, на юг были отправлены фактически одна танковая и одна пехотная армии из группы «Центр».

Английский историк, ни в коем случае не отрицая стойкости советских войск, немного усложняет картину. По его мнению, именно в августе Гитлер осознал, что США не просто наращивают объёмы и темпы военной помощи Великобритании, но рано или поздно вступят в войну напрямую. Для него это означало необходимость как можно быстрее создать новую сырьевую базу, которую он видел в Украине и на Юге России. Это подводит нас, пожалуй, к одному из главных достоинств «Операции «Барбаросса»»: широкий и глубокий исторический контекст книги.

Думается, не надо описывать Великую Отечественную войну «саму по себе». Вне всякого сомнения, судьба Третьего рейха решалась на Восточном фронте. Но столь же верно, что Советский Союз не существовал в изоляции и сложнейшие дипломатические переговоры, которые на редкость убедительно реконструирует Джонатан Димблби, позволяют лучше понять роль и место операции «Барбаросса».

Ещё один вопрос без ответа (актуальный, к сожалению, не только для истории) — когда должна была закончиться война. Автор напоминает, что одно время Гитлер считал, что взятие Москвы сломит волю советских людей к сопротивлению. Но вместе с тем он же призывал и к разгрому как можно большего числа армий, корпусов, дивизий — живой силы врага. Наконец, манила его к себе и та самая промышленная база Украины и юга России. Эти цели менялись в том числе и под влиянием обстановки на фронте — но именно в ходе операции «Барбаросса», как показывает английский историк, Гитлер попал в первый серьёзный кризис управления, споря и ссорясь с начавшим понемногу терять свой блеск генералитетом вермахта. В дальнейшем кризис этот, то утихая, то разгораясь с новой силой, продлился до самого конца войны.

Колебания Гитлера — и отчаянное противостояние советских войск — сделали неизбежным продолжение войны по крайней мере на год. Между тем, уже одна зимовка на Восточном фронте была для вермахта фатальной (конечно, не сразу). И, возможно, одна из главных трагедий Второй Мировой войны как раз и состоит в том, что после 5 и 7 декабря — начала контрнаступления под Москвой, обрёкшего немцев на зимовку и вступления в войну США — война становилась как бы бессмысленной: Третий рейх при всём его колоссальном военно-экономическом потенциале должен был рано или поздно потерпеть поражение. Это было только делом времени.

Ещё одна ценность книги в многочисленных цитатах из источников личного происхождения — прежде всего немцев. В основном это письма, но есть отрывки из журналов боевых действий и — редчайшая ценность — дневники и воспоминания: напомню, что вести подённые записи было фактически запрещено по обе стороны фронта. Показная бравада (кажется, рассчитанная всё-таки на то, что военные цензоры тоже будут читать письма) сочетается в этих текстах с признанием мужества советских войск, ожесточённости борьбы, тягот военных будней — и, конечно, с пропагандой. На одной особенности этих документов имеет смысл остановиться.

Они в очередной раз подчёркивают два принципиально разных отношения к войне. Немецкое — гораздо более профессиональное и, так сказать, даже «специальное»: не случайно у солдат вермахта быстро формируется очень важный комплекс против «советских», не всегда воюющих «по правилам» (как будто немцы сами эти правила создали и всегда их придерживались). В советских же нарративах, синхронных боевым действиям, война — это прежде всего тяжкое испытание и трагедия, а уже после всё остальное. И это отношение к войне делает разницу:

у читателя складывается необычное и сильное впечатление, что в конечном счёте советский нарратив смог победить немецкий.

Наконец, ещё одно безусловное достоинство этого однотомника — включение в историю операции «Барбароссы» эпизодов Холокоста на оккупированной немцами территории Советского Союза. Уже несколько лет в западной историографии идёт важная дискуссия о том, что, возможно, именно осуществление Холокоста было одно из целей нападения нацистской Германии на Советский Союз. При всей спорности такого утверждение оно возвращает ещё одно важное измерение: война не велась сама по себе, как стрелки боевых действий на карте, которые, разумеется, не отражают страшную деятельность айнзацгрупп, убивавших евреев. Такой «смешанный» характер война приобрела именно на Восточном фронте, и это её «депрофессионализация» пугала немцев. У истоков же такого отношения стояли печально известный «приказ о комиссарах» и некоторые другие документы, призывавшие вермахт воспринимать советских солдат (и не только их) как неполноценных людей.

Понятно, что каждая страна пишет свою собственную историю войны, и главные действия в таких нарративах боевые, то есть актором исторических событий в узком смысле становятся армия и флот. С этой точки зрения масштабы событий лета 1941 года действительно сложно с чем-то сравнивать — да и кажется, не надо. Но, повторюсь, происходили они не в отрыве от остального мира, а в многомерной и сложной реальности, о чём и напоминает «Операция «Барбаросса»» английского историка.

Антонио Муньос Молина. И смерти твоей не увижу.

Перевод: Елена Горбова

«Поляндрия. NoAge»

Роман о страсти и старости, написанный современным испанским классиком. Сюжет до незамысловатости прост: главный герой должен сделать выбор между любовью всей жизни, с которой проводит одну ночь — и карьерой. Но приходится выбирать и ещё, между эмиграцией в США и желанием остаться если не в Испании, то хотя бы в Европе. Наследие Гражданской войны тяготит даже спустя много лет: люди чувствуют себя слишком неустроенными в этой жизни и хотят поменять её на что-то гораздо более стабильное. Наконец, последнее распутье для героя, тоже символическое — между призванием (виолончелью) и профессией (чем-то туманно связанным с юриспруденцией и экономикой, но приносящем много денег). Пожалуй, те выборы, которые он делает, вполне предсказуемы для жителя XX столетия — но пусть читатель узнает о них сам. Скажу только, что кажущаяся нерешительность героя обусловлена в том числе и историей, а не только строгими испанскими традициями. Выйти из тени истории дано не каждому.

Его отец так и не отправился до конца от потрясения в республиканских застенках в Мадриде — и оно только усиливается после победы франкистов и начала их собственных репрессий. Да и сам герой появился на свет почти случайно, словно бы для того, чтобы смягчить боль родителей, переживших Гражданскую войну. Можно ли сказать, что это портрет поколения, которое должно было стать утешением для старших и в которое были вложены слишком смелые надежды на лучшее при франкизме?

Показательно, что автор ничего не пишет о детских годах своего героя: детство при тоталитаризме тема слишком сложная, психологические комплексы проще объяснить через историю. Текст не упоминает и о его реакции на падение франкизма — словно герой не хочет или не может думать об этом. Диктатура притупляет чувства.

Основная часть истории рассказана от третьего лица, но самая важная — от первого, друга героя, занимающегося искусствознанием. Повествование делает разницу, создавая многомерность. Кажется, что в романе пересекаются испанский и американский планы текста, а объединяет их, что понятно, латиноамериканский — надежда на возможность диалога в том числе и через искусство. Рассказчики не противоречат друг другу и готовы к прощению: диктатура разбивает человеческие жизни, их осколки нельзя не сложить в единое целое, а раны кровоточат и спустя много лет.

Русский перевод в полной мере сохраняет напряжение между желанием поведать о прошлом — и молчанием, на которое обрекает история.

Чжан Лин. Одинокая ласточка.

Перевод: Ольга Кремлина

«Фантом Пресс»

На первый взгляд кажется, что это роман о любви на фоне войны, причём одной из самых жестоких: то, что в России знают как «японо-китайскую войну», в самом Китае называют «Войной сопротивления китайского народа японской агрессии» — речь о событиях 1937-1945 годов. Начавшись ещё до Второй Мировой войны, закончилась она в тот самый последний день победы, 2 сентября, однако в России она остаётся «неизвестной войной», как, отчасти, и в западных странах. И «Одинокая ласточка», среди прочего, помогает понять, почему это так.

Девушка-китаянка и трое мужчин её жизни: друг детства, которому приходится стать её мужем, американский пастор-медик, берущий её под опеку, и её американски возлюбленный — рассказывают, каждый на свой лад, о событиях прошлого. Правда, голосами облечены только мужчины, к тому же по-своему переименовывающие девушку. Смена имён в Китае обычное явление, но здесь это грустная ирония (автор — женщина) по поводу гендерного неравноправия и соревнования мужских и женских нарративов.

Как и почти любой исторический роман, «Одинокая ласточка» — текст о памяти. Искажённые войной и временем, пласты памяти пересекаются под странными углами, и Чжан Лин важно напомнить, что исторический источник, который она по сути и конструирует, всегда субъективен. Впрочем, никакого «поиска истины» здесь нет (на то и исторический роман): герои пытаются рассказать историю так, как они её помнят, и трое из них «говорят» уже из царства духов. Они не могут врать, но при этом нетерпеливо перебивают или дополняют друг друга — изящная постмодернистская игра с традиционными китайскими верованиями. В итоге голоса рассказчиков сливаются в причудливую полифонию, словно в китайской опере.

«Одинокая ласточка» мягко и ненавязчиво обыгрывает ключевой для западной культуры в Китае образ американского пастора, а по совместительству — врача. С точки зрения сегодняшней он уже давно не является носителем высшей истины, но в его силах хотя бы помочь людям рядом.

Удивительным образом только крайне жестокое и кровавое противостояние с Японией впервые по-настоящему освободило Китай в XX веке: в борьбе он обретает независимость, а капитуляция Квантунской армии помогает коммунистам вооружиться для победы в Гражданской войне. Бок о бок против японцев сражаются китайцы и американцы — и даже служебные собаки.

И здесь есть парадокс деколонизации, ведь китайская девушка впервые осознаёт себя свободной, столкнувшись с западной модерновой культурой — и с её жутковатым отражением в виде японских захватчиков.

В романе нет в строгом смысле описаний боевых действий: японцы остаются словно за страницами текста — не потому ли, среди прочего, что «описать» войну, по мнению Чжан Лин, невозможно? — но их присутствие ощущается постоянно в следах чудовищного насилия. Начинается оно с того, что японские самолёты совершают бессмысленный и беспощадный налёт на чайную плантацию — один из культурных символов Китая.

«Одинокая ласточка» ставит важную проблему: как помнить и писать историю, особенно о войне, тем паче в романе? Господствующим дискурсом о «Войне сопротивления китайского народа японской агрессии» стал западный и, прежде всего, англоязычной. Однако живущая в Торонто, но пишущая по-китайски автор, в полной мере отдающая честь американцам, воевавшим за свободу Китая, кажется, считает, что эту историю должны рассказывать всё-таки сами китайцы. Им надо вернуть голос: это тоже часть деколонизации.

В итоге Чжан Лин как бы собирает несколько исторических источников, не давая понять однозначно, какой из них говорит «правду», перемежая их как будто официальными документами. Это взаимное противоречие свидетельств — метафора изначальной неполноты любого повествования о войне. Да и как может быть иначе, ведь горе фрагментирует память.

Отмечу и блестящий перевод на русский язык.