«Я понимаю, что украинцы могут не хотеть смотреть этот фильм сейчас». Интервью с автором «Русской зимы»

Герои фильма «Русская зима» — молодые россияне, которые уехали из страны, отказавшись поддерживать войну или участвовать в ней. Многие из них сначала оказались в Стамбуле — одном из главных транзитных городов для бежавших от мобилизации в 2022-м, — а затем переехали в Париж и другие европейские города. Там они живут в состоянии неопределённости: без возможности вернуться домой и без ощущения, что их по-настоящему ждут на новом месте. Среди них - Маргарита, которая переводила интервью с другими героями и в итоге стала центральной фигурой картины, музыкант Юрий Носенко, который написал музыку к фильму, и другие молодые люди с очень разным опытом довоенной жизни в Москве.

«Русская зима» не пытается ответить на вопрос, правильно ли было уезжать из России противникам вторжения в Украину. Автор фильма наблюдает за людьми, которые оказались в лимбе между прошлой жизнью и неизвестным будущим. Его герои много разговаривают, вспоминают, сомневаются и задаются вопросами о собственной ответственности, вине и возможности сопротивления. Сам режиссёр описывает их состояние как «замороженное время».

Фильмы Патрика Шиа регулярно появляются на Берлинале. Так, в 2016 году на фестивале состоялась премьера документальной ленты «Братья ночи» — наблюдения за молодыми болгарскими ромами, которые занимаются секс-работой в Вене. В 2020-м вышел фильм «Если бы это была любовь» о труппе австрийско-французской хореографини Жизель Вьенн и её рейв-спектакле Crowd (и получил Teddy Award — приз фестиваля за лучшее ЛГБТ-кино). Через три года прошла премьера игрового фильма «Зверь в джунглях» — свободной экранизации новеллы Генри Джеймса, действие которой разворачивается в ночном клубе на протяжении нескольких десятилетий.

Для учившегося во Франции австрийского режиссёра с такой фильмографией тема российской антивоенной эмиграции выглядит как будто нелогично. Однако опыт жизни в изгнании хорошо знаком семье Шиа: одна его бабушка бежала из Венгрии, другая из Ливана — от войн и политических потрясений.

Фильм, с сочувствием рассказывающий о российских эмигрантах, предсказуемо вызвал резкую критику со стороны украинцев. Кинокритикесса Наталья Серебрякова, посмотревшая картину на Берлинале, назвала её одним из главных разочарований фестиваля: она пишет, что режиссёр «внимательно и даже влюбленно всматривается в лица российских эмигрантов, но с тем же вниманием смотрит мимо украинской перспективы — превращая реальную катастрофу в фон для тонких рефлексий «о нас всех» ». Отдельную дискуссию вызвало и само название фильма — «Русская зима»: критики отмечали, что пока многие украинцы в своих домах борются с холодом без электричества, воды и отопления, такая метафора может звучать болезненно.

Мы встретились с Патриком Шиа в Берлине и поговорили о том, можно ли рассуждать о политике через личные истории и почему иногда политическим жестом становится само пространство для сомнения.

- В 2026 году, когда Украина переживала страшную зиму, название вашего фильма приобрело иное звучание. Вы задумывали его как метафору — атмосферы, эмоционального состояния, политической ситуации в России?

- Я придумал название год назад, и, конечно, мог его изменить. Но мне показалось что менять его сейчас вульгарно. Зима, которую переживает Украина, — это абсолютно ужасная реальность. У меня там есть друзья, я поддерживаю с ними связь и понимаю, насколько это страшно. В фильме речь идет о другом состоянии. Эти люди покинули свою страну, потому что выступают против режима. Сейчас они находятся где-то в Европе и пребывают в довольно статичной ситуации, словно их жизнь замерзла. Отсюда и название. Я долго его искал и до сих пор не знаю, хорошее ли оно.

Мне было важно ощущение отсутствия движения. Даже если они постоянно разговаривают или куда-то идут, внутреннего движения нет.

А то, что происходит в Киеве — это ужасно! Я видел видео из одного театра — возможно, вы тоже его видели, — там не было электричества, люди сидели в больших куртках, а актеров на сцене освещали телефонами.

- Да, и свечами тоже!

- Да, и свечами тоже. Я чуть не расплакался. Ведь это значит, что театр, кино — по-прежнему что-то значимое. Возможно, это имеет смысл. Возможно, это помогает.

- Почему вы решили снять фильм о россиянах в изгнании?

- В сентябре 2022 года, после объявления мобилизации, я был потрясен увиденным. Однажды вечером я смотрел телевизор — хотя обычно этого не делаю — и увидел мужчин, бегущих из страны: на машинах, с сумками, на велосипедах через грузинские горы.

Для меня кино — это не способ что-то объяснить или сделать заявление о россиянах. Это скорее реакция на внутренний вопрос. Я не понимал, что это за бегство. Что бы сделал я, окажись на их месте? Что вообще можно сделать в условиях диктатуры? Почему они бегут? Сопротивлялись ли они? Это были вопросы без осуждения.

Постепенно я почувствовал, что из этого может получиться фильм. Это было не решение, а ощущение, что здесь есть нечто странное и сложное. Мы ходим в кино, чтобы увидеть то, чего не видим в других местах. И как режиссёр я стараюсь немного отойти в сторону и смотреть. Я мог бы снять совершенно другой фильм, но здесь были трудные вопросы.

- Не считаете ли вы, что, освещая россиян в изгнании, вы переводите фокус со страданий украинцев?

- Нет, это разные вещи. Я стараюсь не сравнивать страдания. Если начать их сравнивать, это будет конец. Я не сравниваю. Я был в Украине в 2024 году на фестивале. Меня пригласили с моим предыдущим фильмом, я был единственным иностранным режиссером, приехавшим туда. Я немного снимал, а также проводил мастер-класс с молодыми режиссерами — женщинами и мужчинами. Удивительные молодые люди, которым необходимо рассказывать свои истории. Они хотят говорить. И я почувствовал, что снимать там было бы неправильно. Мне не место делать это. Я не живу под бомбами. Поэтому я не сравниваю.

Я надеюсь, что «Русская зима» — не только фильм о россиянах. Это история четырех людей. Возможно, это фильм о нас. Мы живём в странное время.

Во Франции мы находимся на перепутье. В США мы видим, что происходит. Я не политик и стараюсь оставаться позитивным, но происходят странные вещи. Может быть, однажды и нам придётся уехать. Что тогда? Как мы можем сопротивляться? Что я могу сделать?

Это очень личные вопросы. Чувство беспомощности — вот о чем этот фильм. Я пытался придать ему форму, а не дать ответ. Я абсолютно понимаю, что украинцы могут не хотеть смотреть этот фильм сейчас. Это нормально. Возможно, позже.

- Расскажите о работе над монтажом фильма. В вашем фильме сложная структура, истории героев переплетаются, места сменяются.

- Когда я был студентом и работал монтажёром, я понял, что монтажёры невероятно важны, но они редко могут объяснить, что именно делают. Хотя, наверное, для некоторых мой фильм выглядит очень постановочным или чем-то в этом роде, но на самом деле это импровизация. Я пытался создать пространство для размышлений. Это занимало много времени, герои много говорят, есть вещи, которые они хотят сказать, но я никогда не пытался что-то вытащить из них, иногда я не понимал, что они говорят, хотя у меня был переводчик. Процесс был очень открытым. Для меня это не фильм о россиянах и даже не фильм о них как объекте. Я стараюсь снимать фильм вместе с людьми. И я считаю это политическим способом работы — что мы можем сделать вместе? Монтаж — это уважение к сложности людей. Это долгая и трудная работа, которая требует уважения и почти дружеской близости. Вы проводите с людьми много времени, и это становится почти дружбой. Но при этом необходимо сохранять дистанцию, чтобы можно было задавать критические вопросы.

- Вы сказали, что в начале работы над фильмом у вас было много вопросов. После завершения появились ли ответы?

- В конце концов, это странно, но, возможно, я слишком сентиментален. Мне кажется, что главное — нам поможет справиться со всем дружба. Это фильм о дружбе. В Киеве кто-то привел меня в большой клуб. Он работал днём, потому что вечером в 23 часа все должно закрываться из-за атак. Там играло техно, людей было немного, но чувствовалось, что они держатся друг за друга. В конце моего фильма герои стоят на пляже и тоже держатся друг за друга. Юрий очень крепко держит Маргариту — внезапно, без особой причины. И, может быть, друзья могут удержать нас от падения в насилие, в бессилие. Это звучит сентиментально. Но, возможно, я просто пытаюсь удержать своих друзей.

- Как вы думаете, почему ваш фильм попал в конкурс Берлинале? Может, потому, что он политический, а этот фестиваль специализируется на показе фильмах о конфликтах?

- Это мой четвёртый фильм на Берлинале. В этот раз они написали мне длинное и красивое письмо, объясняя, почему они меня захотели в программу — не буду рассказывать вам, что они написали, но было очень убедительно. Возможно, фильм подходит стилю Берлинале. Но и Восток здесь тоже очень близок, ближе, чем к другим фестивалям. В Берлине также много русских иммигрантов. Берлинале — особое место для обсуждения взаимосвязи эстетики и политики. Речь идет не только о политических или эстетических фильмах, но и о том, как мы можем формировать сегодняшний мир. Речь идет не только о политических или эстетических фильмах, но о том, как мы формируем мир сегодня. Здесь представлены рискованные форматы. Я смотрю много работ моих коллег. Порой дело не столько в том, что о чем кино, сколько в том, как оно сделано. Как мы можем снимать мир?

- Как вы решали вопросы безопасности героев?

- Я никогда не был в России. Некоторые журналисты спрашивают, почему герои не говорят больше о Путине и режиме. Я не хочу говорить за них. Но они осторожны. У них там семьи. Возможно, однажды им придётся вернуться. Это деликатный вопрос. Мы были осторожны и на этапе монтажа.

- Вы считаете этот фильм политическим?

- Да, это мой самый политический фильм. Потому что вопросы, которые герои задают себе, являются основными политическими вопросами сегодня: какова их роль в обществе? Что такое власть? Что такое ответственность? В фильме нет прямого послания, но отсутствие лозунга не означает отсутствия политики.

Если бы я заранее знал, что хочу, чтобы они сказали, я мог бы сказать это сам. Тогда мне не нужны были бы герои. Создание фильма занимает два-три года. Найти деньги сложно. Никто не хочет их давать.

- Как вам удалось добиться такой откровенности от героев?

- Когда ты работаешь с людьми, строишь с ними отношения доверия — и поэтому не можешь позволить себе обращаться с их историями небрежно. Тебе важно уважать их, их границы, их уязвимость. Но одновременно ты стремишься к подлинности, к настоящим чувствам, к живому переживанию, а не к декларациям. И для этого необходима команда — люди, которые разделяют ответственность и понимают тонкость процесса. Если бы мне нужно было просто высказать своё мнение или обозначить политическую позицию, я бы, наверное, не стал снимать фильм. Я бы просто написал письмо.

- Как, по-вашему, фильм будет воспринят международной аудиторией?

- Я показывал его украинским друзьям. Сейчас им трудно его смотреть — и это абсолютно понятно. Они переживают то, что мы не можем себе представить. Возможно, позже украинский зритель сможет посмотреть фильм. А может быть, и нет. Я надеюсь, что кино все еще оставляет пространство для размышлений. Чтобы зритель мог подумать о себе: что я делаю? В чём моя сила? Что происходит в моей стране?

- В фильме звучат слова «стыд» и «вина». Как вы с этим работали?

- Мы снимали примерно шесть месяцев — зимой и летом, с перерывом. Это фильм о людях, которые пытаются сформулировать свои вопросы и не всегда находят как. Появляются слова: стыд, вина, смерть, меланхолия, снег.

Для меня вина — ключевое слово. Возможно, потому что я австриец и вырос в обществе с историческим чувством вины. Но я не давил на героев. Я наблюдал. Да, я высокий, у меня громкий голос, я приношу определенную энергию. Но я не говорю людям, что им чувствовать или говорить. Это поиск.