Как полководец-герой, ушлый политикан и ветреная содержанка создали единую Италию

Казалось бы, что за нелепица: как создание централизованного государства мог увенчать штурм его же столицы? Если итальянские войска «напали» на Рим, то кто тогда вообще мог его защищать? Нельзя ведь представить, чтобы объединение Руси закончилось бы взятием Москвы, Франции — захватом Парижа, а германских земель — осадой Берлина. Трудно удержаться, чтобы не вспомнить устойчивые предрассудки об итальянцах как об исключительно безалаберном и неорганизованном народе, у которых вечно всё идёт вверх тормашками.

И в каком-то роде эти стереотипы вполне уместны. Рисорджименто несло черты как планомерного отлаженного процесса, так и запутанной череды авантюр, которые далеко не всегда заканчивались тем, чего хотели их инициаторы. Идейные республиканцы тут искали помощи у монархии, военные поражения оборачивались политическими победами, а географический центр Апеннинского полуострова был вынужден идти в фарватере у своей окраины. Попробуем разобраться, как разные королевства и герцогства собрались в одну Италию.

Мезальянс с историческими последствиями

Эта история не могла обойтись без Cherchez la femme — тем более, что важнейшим игроком за итальянским «столом» XIX века выступала Франция. В 1855 году как раз в Париж пьемонтский премьер-министр Камилло Кавур отправил свою кузину Вирджинию Олдоини, графиню Кастильоне. Светской львице была поручена исключительная миссия — стать любовницей Наполеона III.

Не было никаких признаков того, что спустя всего 15 лет на картах весь апеннинский «сапог» будут красить одним цветом: в 1855-м он состоял из семи государств, не считая более мелких образований. Кавур премьерствовал в не самом ярком стёклышке итальянского калейдоскопа — Сардинском королевстве. В обиходе эту монархию обычно называли по его материковой части — Пьемонтом, где и находилась фактическая столица государства, Турин. Кавур уже тогда сознавал, что Пьемонт способен на большее, чем контроль над островом и небольшой областью у французской границы. Как минимум, он может объединить весь север полуострова.

Но была загвоздка: такая активность не нравилась соседу по ту сторону Альп, Австрийской империи. В постнаполеонскую эпоху она играла роль цербера, не дававшего разобщённой Италии объединиться. Турин нуждался во внешнем союзнике, и Кавур увидел его в другой соседней империи — Франции. С этой целью политик и направил в постель к её правителю собственную кузину, чтобы та лишний раз напомнила Наполеону III, насколько страдают её земляки под гнётом Габсбургов и как было бы прекрасно, если французский император повторил победы своего великого дяди над австрияками — при Арколе, Аустерлице или Ваграме.

Считаю необходимым предупредить Вас, что я подключил к делу красавицу графиню ди Кастильоне, которой я поручил обольстить и, если представится случай, соблазнить императора. […] Вчера на концерте во дворце Тюильри [в честь победы в Крымской войне] она незаметно приступила к возложенной на нее миссии.

- из письма Кавура одному из своих министров, февраль 1856 года

Графиня Кастильоне представляла идеальный инструмент для такого задания. К 18 годам аристократка считалась обольстительницей №1 во всех итальянских государствах. Вирджиния парой томных взглядов — чуть ли не на глазах у законного мужа — склонила к адюльтеру самого пьемонтского короля Виктора Эммануила II. Судя по отзывам современников, в Париже она без помех покорила и Наполеона III. В 1856-м итальянка уже была в статусе «официальной» любовницы императора, появляясь с ним даже на мероприятиях государственной значимости. Правда, серьёзные историки призывают всё же не переоценивать значение этого романа. Тем более что весной 1857-го он обернулся конфузом.

Недоброй апрельской ночью Наполеона III именно по возвращении от любовницы-итальянки настигли трое покушавшихся. Трагедии не случилось: напавших кнутом прогнал императорский кучер, а полиция быстро схватила всех злоумышленников. Но осадок остался, ведь горе-киллеры оказались земляками Вирджинии из независимых от Пьемонта националистов-радикалов, которые считали французского монарха предателем идей Рисорджименто. Считается, что после инцидента Наполеон подостыл к Вирджинии, которая не слишком-то опечалилась. У графини и так хватало знатных поклонников, а реноме императорской фаворитки стало её визитной карточкой, обеспечив роскошную жизнь до самой старости.

В общем, реальный вклад аполитичной Вирджинии Кастильоне в общеитальянское дело вышел невеликим. По осторожному выражению французского историка Алена Деко, ей лишь «удалось оживить в императоре симпатию к Италии». Но роман любвеобильной девушки с молодящимся мачо-императором выглядит удачной аллегорией для всего франко-пьемонтского союза середины XIX века. Позиции сторон в нём изначально были столь же неравны, причём выиграл от партнёрства как раз слабейший из напарников.

Слишком много Италий

История Старого Света знает много попыток зафиксировать границы между странами, представив их единственно законными и возможными. В XIX веке важнейшей из таких инициатив стал Венский конгресс 1814-1815 годов. По следам Наполеоновских войн победители великого корсиканца постарались зафиксировать принцип династического легитимизма. Полагалось, что европейскими землями будут повелевать монаршие семьи с историей, уходящей вглубь веков.

Для своего времени такая постановка вопроса казалась вполне разумной. Но на практике она привела к противоречиям. В одних случаях монархический легитимизм утверждал полиэтничные империи (Российскую, Австрийскую или Османскую), а в других — узаконивал разобщённость близких по языку, культуре и истории народов. И главной жертвой здесь наряду с Германией стала Италия. Архитекторы Венской системы поделили Апеннины на семь сравнительно крупных государств, не считая более мелких графств и самоуправляемых коммун:

• Сардинское королевство (оно же Савойя-Пьемонт-Сардиния, оно же просто Пьемонт) на северо-западе;
• Ломбардско-Венецианское королевство на северо-востоке;
• Пармское, Моденское и Великое Тосканское герцогства в центрально-западной части полуострова;
• Папская область (с Римом в составе) в центре;
• Королевство Обеих Сицилий (Неаполитанское) на юге.

Бенефициаром итальянской разобщённости из великих держав выступала Австрия. Ломбардия-Венето перешла под прямую власть Габсбургов, их же младшие ветви правили в номинально суверенных Модене с Тосканой. Австрийская аристократия почти везде контролировала слабую итальянскую экономику, а императорский двор без проволочек отправлял войска по другую сторону Альп, как только там намечались какие-либо возмущения. «Италия — это просто географическое понятие», — довольно констатировал один из главных архитекторов Венской системы, габсбургский министр иностранных дел Клеменс фон Меттерних.

Складывалась странная ситуация. Итальянцев вроде как освободили от иностранных захватчиков в лице Наполеона I и его маршалов. Но при этом быстро выяснилось, что под французским игом жилось вольготнее, чем при возвращённых «своих» династиях. Ведь Бонапарт секуляризировал церковные земли, отменил феодальные пережитки и ввёл конституционное правление, а «освободители» вернули всё обратно. Так что с годами всё больше итальянцев склонялось, что их королевства и герцогства — марионеточные, их мини-тиранов давно пора выгнать, а самим лучше бы зажить в одном государстве или хотя бы в союзе государств с соседями.

Ненависть к Австрии же стала общей идеей для зарождавшейся нации. Рассказывали, что в 1840-х в Милане неосторожный курильщик рисковал получить оплеуху от любого местного жителя. Дело в том, что местные австрийские власти держали монополию на табак, и ломбардцы рассудили, что массово бросить курить — самая безопасная и одновременно вполне эффективная форма протеста. Вот только отказаться от вредной привычки было куда проще, чем преодолеть застарелую раздробленность.

Короли, понтифик, угольщики

Элементарная логика требовала, чтобы хотя бы одно итальянское государство взяло на себя роль интегратора. Наиболее очевидными кандидатами на эту роль смотрелись Неаполитанское королевство и Папская область — как самые крупные и населённые политии, к тому же вдали от австрийских границ. Но на деле всё обстояло куда как сложнее.

Начнём с южан. Официальное название их государства — Королевство Обеих Сицилий — не стоит понимать буквально, никакой второй Сицилии в XIX веке естественно не было. Необычный нейминг напоминал современникам, что именно учреждённая на Венском конгрессе монархия покончила с застарелой раздробленностью острова, где с XIII века существовали две отдельные королевские короны. И как бы довеском к родине мафии здесь шёл обширный итальянский Юг, от Калабрии до Абруццо.

В начале XIX века эти территории совсем не воспринимались как депрессивная патриархальная глубинка. Как раз в Неаполитанском королевстве заработали первые в Италии железные дороги, пароходное сообщение и газовое освещение улиц. Но южанам фатально не повезло с монархами. Правившая в Неаполе младшая ветвь испанских Бурбонов последовательно консервировала абсолютистские и феодальные порядки. Так что исторические для полуострова ж/д пути и пароходы «Обе Сицилии» никуда не привели.

Ничего путного не вышло и с Папской областью. Грубо говоря, эта теократия представляла Ватикан на максималках. Если сейчас под светской властью понтификов находятся лишь несколько старинных кварталов Рима, то в XIX веке их предшественники управляли всем Лацио и землями по соседству. Изначально именно эта область виделась многим как сердцевина прекрасной Италии будущего. Действительно, что может лучше объединить всех итальянцев, чем вечный Рим, священная латынь и католическая церковь?

В 1846 году новым папой избрали современного по духу Пия IX, урождённого Джованни де Феретти. Тот, будто оправдывая ожидания, начал свой понтификат с реформ в управлении Папской областью. Пий ослабил цензуру, амнистировал политзаключённых и распорядился прокладывать телеграф и ж/д линии. Однако в революционном 1848-м понтифик показал себя таким же ультраконсерватором в вопросах большой политики, как и его предшественники: никакого бунта против законных властей и пересмотра границ! После такого поворота престиж церкви в глазах тысяч итальянцев пал ниже некуда. Вчерашние почитатели Пия массово подались в крайние антиклерикалы — в числе многих такую эволюцию прошёл, пожалуй, самый известный участник Рисорджименто, легендарный Джузеппе Гарибальди.

А наиболее рьяные борцы за освобождение Италии ещё с 1820-х годов призывали не уповать на пап и королей. Речь о карбонариях («угольщиках») - участниках тайных братств, созданных по образцу масонских лож. Их заговоры пугали консерваторов по всей Европе (вспомните, что карбонарием честил Чацкого грибоедовский Фамусов), но на практике не меняли в стране ничего. В 1831 году бывший карбонарий Джузеппе Мадзини, осмыслив неудачи, поменял подход и создал в эмиграции единое движение «Молодая Италия». Политик уповал, что походные группы его партии раздуют на Апеннинах революционный пожар народной войны, а он породит демократическую республику.

Но не выгорело и хождение в народ по-младоитальянски. Люди Мадзини, высаживаясь на родине, если и находили общий язык с местными крестьянами, то неизбежно терпели фиаско, едва поднимали бунт против очередной закосневшей монархии. В 1840-х годах движение погрязло во фракционной борьбе, а среди его фанатичной части возобладала откровенно сектантская идея. Мол, всему виной личность Луи Бонапарта (Наполеона III), последовательно президента и императора Франции в 1848-1870 годах.

Радикалы напоминали, что в молодости Наполеон, живя в Италии, якшался с карбонариями. Но потом, взяв власть в родной стране, политик забыл о старых товарищах, да и вообще предал идеи свободы: в 1852 он заменил Французскую республику на монархию с собой во главе. Поэтому тирана надо убить, а его гибель якобы спровоцирует революционный взрыв и в Италии, и по всей Европе. Безумная мечта фанатиков из «Молодой Италии» едва не стоила их стране вожделенного объединения.

Бомбическое самодержавие

В 1840-х годах свои претензии стать ядром единого государства осторожно высказало Королевство Сардинии и Пьемонта. Долгое время это была периферия Италии, управляемая бесцветной Савойской династией. В 1820-х это государство если чем-то и выделялось на фоне соседей, то только запредельной реакционностью. Евреев здесь заставляли носить знаки на одежде, подследственных — легально пытали на колесе, а солдаты короля специально уничтожали построенные при Бонапарте дороги.

Первое поколение карбонариев боролось против савойских королей точно так же, как и против других монархий на полуострове. Молодой Гарибальди в 1834 году бежал в Южную Америку как раз после провального мятежа в Пьемонте. Но к концу 1830-х сказалось соседство небольшого королевства с Францией — наиболее передовой державой в континентальной Европе тех лет. В Пьемонте развивалась торговля, набирала обороты промышленность, обуржуазивалось дворянство и, как следствие, отмирали ультраконсервативные порядки. Сыграл и субъективный фактор: в 1831-м деспотичная старшая ветвь Савойской династии пресеклась, а власть отошла к их более благоразумным младшим кузенам. Новый монарх Карл Альберт начал неспешную серию реформ, которые увенчало принятие конституции.

Австрийцам всё это не нравилось. Они полагали, что своим либеральничаньем Турин подаёт дурной пример остальным итальянским монархиям. К концу 1840-х годов на полуострове ощутимо обострялись скрытые противоречия. 12 января 1848-го против своего короля восстали в сицилийском Палермо, а затем порыв островитян поддержали на материке. Восстали Венеция, Милан и даже в Риме мятежники провозгласили республику, заставив папу Пия IX бежать из Вечного города.

Весной 1848-го королю Карлу Альберту пришлось объявить войну Вене. Габсбургам на помощь сразу пришли войска Франции, Испании и других европейских держав: давить революционную заразу — богоугодное дело. Савойский двор же поддержали тысячи итальянцев со всей страны, включая идейных противников монархии. Былые обиды забыл даже Гарибальди, некогда приговорённый к смерти в Пьемонте. Неутомимый революционер вернулся на родину и встал со своими добровольцами на сторону короля Карла Альберта.

Однако и Гарибальди оказался тогда бессилен спасти Сардинию-Пьемонт. В войне 1848-1849 годов альянс интервентов, Папской области и Неаполя разгромил и савойцев, и революционеров из разных концов Италии. Дольше других продержались мятежники на далёкой Сицилии: в итоге неаполитанский король Фердинанд II попросту приказал стереть непокорные города корабельной артиллерией. Выжившие островитяне с горькой иронией прозвали монарха «Королём-Бомбой». А вот пьемонтскому Карлу Альберту после проигранной войны 1848-1849 годов пришлось отречься от трона в пользу сына, Виктора Эммануила II.

Я могу с гордостью сказать: я был и остаюсь республиканцем. […] Но поскольку в настоящих условиях, по крайней мере ныне [в 1859 году], республика невозможна — как по причине царящей в обществе коррупции, так и вследствие связывающей современные монархии солидарности, — то раз представилась возможность объединить полуостров путем сочетания интересов династических сил с национальными, я безоговорочно к этому присоединяюсь

- Джузеппе Гарибальди

Сардинское королевство выплатило австрийцам гигантскую контрибуцию, но приобрело гораздо большее — доверие итальянцев за своими пределами. Даже самые радикальные из демократов, вроде того же Гарибальди, стали воспринимать Савойскую династию как меньшее из возможных зол.

Австрийский гнев и пьемонтская ловушка

Новый сардинский король Виктор Эммануил II подобно своему отцу не представлял военного или государственного гения. Главным вкладом молодого монарха в объединение Италии стало то, что, исправно отыгрывая «народного короля» (и не пропуская ни одной юбки в Пьемонте), он минимально участвовал в политике.

В 1850-х годах Пьемонтом де-факто руководил граф Бенито де Кавур, сменивший целый ряд министерских портфелей и одновременно возглавлявший всё правительство. Этот тучноватый щёголь с лукавым прищуром из-под пенсне сыграл в судьбе Италии ту же роль, что Отто фон Бисмарк исполнил для Германии. Кавур так же вопреки всему создал из разрозненных княжеств единое государство. Причём если его немецкий коллега в нужный момент мог спрятаться за вышколенную прусскую армию, то туринец был вынужден постоянно импровизировать — войска Сардинского королевства нисколько не походили на непобедимую военную машину.

Все 1850-е годы Кавур как мог обхаживал власти Французской империи. Политик не только отправил в постель к Наполеону III собственную кузину, но и послал 17-тысячный пьемонтский корпус сражаться на Крымскую войну (естественно, на стороне антироссийской коалиции). Сугубо военный вклад сардинцев был скромен, но в Париже с Лондоном оценили политический жест. Сардиния-Пьемонт — не просто одно из итальянских государств, а их локомотив, плечом к плечу стоящий с двумя ключевыми державами Европы. Параллельно Кавур исподволь внушал французской дипломатии: сильное государство на севере Италии соответствует интересам Второй империи, поскольку сдержит собой аппетиты Австрии.

И флирт Кавура сработал, даже несмотря на то, что радикалы-эмигранты всё это время пытались Наполеона III то заколоть, то застрелить, то взорвать. В 1858-1859 годах французская и сардино-пьемонтская монархия тайно заключили оборонительный союз против Австрии и публично породнились: дочь Виктора Эммануила II вышла замуж за двоюродного брата Наполеона III. В Вене занервничали, и когда пьемонтские войска начали учения у границы, австрийское правительство 23 апреля 1859 года ультимативно потребовало от южных соседей демилитаризации. Габсбурги попали в ловушку от Кавура — хитрый премьер получил желанный повод для справедливой оборонительной войны плечом к плечу с Францией.

Мы идем в Италию не для того, чтобы возбуждать беспорядки или колебать власть Святого Отца, утверждённого нами на его престоле: мы идем избавить его от того иноземного гнёта, который тяготеет над всем полуостровом, содействовать утверждению в нем порядка, основанного на удовлетворении законных интересов

- из манифеста Наполеона III по случаю объявления войны Австрии

Война союзников против Габсбургов не продлилась и трёх месяцев. От пьемонтцев требовалось просто не мешать своим французским партнёрам — лучшей на тот момент армии во всей Европе — перемалывать врага в труху, с чем они благополучно справились. После обескураживающих разгромов при Мадженте и Сольферино (4 и 24 июня 1859 года) австрийцы оказались не в состоянии продолжать войну. Их император Франц Иосиф I запросил перемирия, и Наполеон III не стал возражать коллеге.

Правда, после Виллафранкского мира 11 июля 1859 года обескураженными себя почувствовали уже итальянцы. Австрия отделалась уступкой одной Ломбардии без Венето, а Пьемонту пришлось отдать французам за помощь приграничные округа Ниццу и Савойю. Радикалы вроде Гарибальди негодовали: от Кавура с королём объединения ждали, а они землями размениваются! Но Маджента и Сольферино уже запустили на полуострове необратимый процесс.

«Ихтамнеты» в красных рубашках

Военный разгром Габсбургов обанкротил правителей в традиционно проавстрийских герцогствах: Модене, Парме и Тоскане. До конца 1859 года все эти монархии пали, а их новые власти провозгласили общую федерацию. Уже в марте 1860-го новый союз по итогам плебисцита вошёл в состав Сардинии-Пьемонта.

Теперь на карте Италии осталось всего четыре государства: «Большой Пьемонт», австрийское Венето, Папская область и Неаполитанское королевство. Позиции последнего смотрелись особенно слабо. После проделок вышеупомянутого «Короля-Бомбы» немалая часть подданных рассматривала свою монархию как оккупационный режим. Весной 1860-го на Сицилии вспыхнуло очередное восстание, и островитяне запросили о помощи пьемонтцев.

В Турине на эту просьбу ответили своеобразно. 11 мая 1860 года на Сицилии встретили экспедиционный отряд под командованием Гарибальди; из-за вопиющей малочисленности его прозвали La Mille — «Тысяча». Официально пьемонтские власти отрицали свою связь с «краснорубашечниками»: мол, войск короля Виктора-Эммануила на Сицилии нет, воюют там лишь отпускники и добровольцы.

Правительство короля сожалеет об этом предприятии [экспедиции «Тысячи»]. Оно не может ему помешать, но и не помогает ему; оно не может также с ним бороться

- из объяснений Кавура для британского руководства

Успехи Гарибальди превзошли все ожидания. После пары локальных стычек он взял под контроль всю Сицилию, а потом столь же триумфально высадился на материке. Южане не собирались погибать за очередного нелюбимого монарха, сынка пресловутого «Короля-Бомбы», и «красные рубашки» легко разбивали превосходящего в числе противника. К октябрю 1860-го, после победы в решающей битве на реке Вольтурно, государство неапольских Бурбонов лежало в руинах.

Неугомонный Гарибальди рассудил, что после достигнутого можно целиком сковырнуть и Папскую область. Осторожный Кавур от амбиций полководца забеспокоился. Действительно, одно дело пойти против мало кому интересных «Обеих Сицилий», и совсем другое — покуситься на государство римского понтифика, это настроило бы против Пьемонта весь католический мир. И конкретно — ключевого союзника, Францию, где тогда заправляли совсем не почитатели свободы и равенства, а более чем консервативные клерикалы.

Во избежание международного кризиса Кавур направил на юг регулярные пьемонтские войска. Иностранным дипломатам ушлый премьер объяснил: либо бывшие «Обе Сицилии» отходят к савойской короне, либо будете иметь дело с полубезумными «краснорубашечниками» и их вожаком. Папской области же Кавур гарантировал независимость, пусть и в усечённых границах. Очередная интрига туринца оказалась успешной: великие державы одобрили присоединение к Пьемонту итальянского Юга (для большей законности новые власти и здесь провели плебисцит). 17 марта 1861 года Виктор Эммануил II был коронован как монарх всей Италии.

Кавур успел увидеть триумф своего дела, но спустя всего пару месяцев он подхватил малярию. 6 июня 1861 года 51-летний глава правительства скончался. Политик, всю карьеру манипулировавший и союзниками, и врагами, не сумел уйти от внезапной смерти.

Италия уже есть, а что там с итальянцами?

На момент смерти Кавура в итальянской мозаике не хватало двух немаленьких пазлов: остававшегося австрийским Венето и Папской области в Лацио. Во вторую, вдобавок, Франция для пущей надёжности ввела свои войска. И не зря: в 1860-х нестареющий Гарибальди дважды неудачно пытался вернуть Рим объединённой Италии.

Однако на окончание Рисорджименто у молодого королевства ушло всего девять лет. Для начала преемники Кавура весной 1866-го предусмотрительно заключили новый антиавстрийский альянс — на этот раз с Пруссией. В июне того же года между двумя немецкими государствами вспыхнула война, и итальянцы, примкнув к победителю, заполучили себе Венето.

Изначально Вена сама предлагала старым противникам не особо-то и нужную себе провинцию. В обмен от них требовалось всего-то порвать с Бисмарком, но во Флоренции (столице Италии в 1864-1870 годах) пошли на принцип. В итоге королевские войска и флот в короткой войне с треском провалились. Отвоевание Венеции спасло лишь, что Габсбурги натерпелись от пруссаков на полях битв гораздо больше — возможностей для дипломатического торга у австро-венгров уже не осталось.

На этом геополитическое везение Италии не иссякло. Летом 1870 года против всё той же Пруссии войну затеял старый знакомый — Наполеон III. «Маленькая победоносная» обернулась для императора абсолютным позором, и в отчаянной надежде спасти фронт французы вывели свой контингент из Рима. По злой иронии, Гарибальди в третий раз пойти на Вечный город не мог. Порывистый итальянец внезапно проникся сочувствием к своим старым недругам и пошёл сражаться за Францию на чужую войну. Впрочем, Италия и без легендарного Джузеппе справилась с лёгкой задачей.

Сперва Виктор Эммануил II предложил Пию IX мирно уступить светскую власть над Лацио. Постаревший понтифик не захотел признавать новые реалии, и королевским войскам пришлось пойти на папскую гвардию. Война с абсурдным сеттингом «Италия против Рима» уместилась ровно в один день — 20 сентября 1870 года. Защитники папы капитулировали после символического сопротивления, но юридически римская церковь не признала случившегося. Официально власти Ватикана и Италии примирятся и признают друг друга только в 1929 году. К слову, между струек Рисорджименто проскочило и другое государство-анклав — крошечное Сан-Марино, старейшая из существующих республик на планете (по преданию, её ещё в IV веке основали бежавшие от Диоклетиановых гонений первые христиане).

Ну а жизнь в едином государстве не решила всех итальянских проблем. Сказывался и внушительный совокупный объём внешнего долга бывших королевств с герцогствами, и неравенство в развитии регионов, и разность локальных культур. Поэтому со временем Рисорджименто потеряло свой блеск в глазах многих жителей апеннинского «сапога». Южные итальянцы до сих пор сетуют, что в единой Италии вся власть и богатства достались пронырам-северянам, а те, в свою очередь, ворчат, как Гарибальди с Кавуром навесили на них неподъёмную обузу — ленивый, отсталый и мафиозный Юг.

Одному из министров Кавура, дипломату Массимо Д’Адзельо приписывают афоризм: «Италию мы создали, теперь пора создать и итальянцев». В каком-то роде южноевропейское государство решает эту нетривиальную задачу до сих пор.