Милосердие или справедливость?

Окончанию войны сильно мешает (мне было непросто принять этот вывод) желание справедливости. Я не про то, что справедливость — это абстракция, которая у всех разная. («Так что же, так и не взять Киев, предать наших погибших мальчиков, братиков, сыновей?!» — это вопрос, основанный на той же логике справедливости, что и «так что же, отдать Крым и Донбасс Путину и предать всех наших погибших мальчиков, братиков, сыновей?»)

Допустим для простоты, что справедливость («зло не должно торжествовать безнаказанно») безвариантна. Путин — зло. Он наплевал на закон и право, на границы и жизни: по его приказу рано утром на рассвете, когда мирно спали дети, Киев бомбили. Вопрос в том, сколько ещё сил, бомб и трупов потребует торжество справедливости. И сколько личных, частных несправедливостей эта большая справедливость потребует взамен.

Я к тому, что хотя из двух главных реакций на зло — требование справедливости и взывание к милосердию — именно справедливость почему-то считается рациональной, это не так. Не всегда так, по крайней мере.

Популярная среди противников Путина точка зрения сводится к тому, что, если его жестко не осадить, он и дальше пойдёт войной, вплоть до Лиссабона. Однако это всего лишь гипотеза. Может, пойдёт, а может, и не пойдёт (воевать ведь придется сразу с тремя десятками очень сильных стран). Сталин, напав на Финляндию, аннексировал финский юг, однако в советскую колонию страну не превратил. И оккупированная в 1945-м Австрия страной соцлагеря не стала. Хотя Сталин мог настоять.

То есть за воззванием к справедливости следует признать силу эмоций, но не обязательно опыта или ума.

Восточная Европа избавилась от советской тени и длани не в результате справедливых протестов и отпоров военной инвазии (Венгрия в 1956-м, Чехословакия в 1968-м). А в результате краха СССР. Как и древняя Русь избавилась от ига не в результате войны с Ордой.

Именно эмоции, а не расчёт заставляют возмущенно восклицать: «Так что, украинцам теперь сдаться Путину? Может, ещё и Гитлеру сдаться надо было?». Но я не профессиональный историк, чтобы использовать такой непростой инструмент, как условное наклонение. Возьмите сборник Ниала Фергюсона «Виртуальная история: альтернативы и предположения». Там имеется, например, очерк об альтернативной истории Великобритании, завоёванной Гитлером. Желаю нескучного чтения.

Я же не хочу рассуждать на тему «что было бы, если бы». Например, что было бы с украинской экономикой или книготорговлей, захвати Путин Украину. Почему книготорговлей? Да потому что продажа моих книг в Украине была запрещена куда раньше, чем в России (по логике «всё изданное в России пропагандирует имперскость»). Как, спрашивается, должна выглядеть здесь справедливость по отношению к моему ремеслу?

Если историю рассматривать, как ныне говорят в метрополии, «в моменте», то какой бы момент мы ни взяли, там обнаружится немало несправедливого.

Справедливо ли было отбирать у Германии и передавать Польше восточные земли, принудительно депортируя немцев? Справедливо ли было передавать восточные регионы Польши Украине?

Справедливость — негодная оптика для принятия решений. Путин в своей речи за три дня до нападения в Украину говорил именно о восстановлении справедливости, то есть необходимости исправить ошибку Ленина, совершённую больше века назад (когда, по его мнению, только вследствие недальновидности большевиков украинский государственный фантом и обрёл жизнь).

Историческая справедливость — топливо любого реваншизма. И очень часто справедливость — это кружевные трусы на грязной заднице мести.

Вот почему милосердие в украинской войне мне кажется важнее справедливости. У милосердия другой фокус. В отличие от справедливости, которая апеллирует к государствам и народам (в итоге заставляя десятилетиями азербайджанцев и армян убивать друг друга ради Арцаха, то есть Нагорного Карабаха), милосердие обращено к человеку, к людям.

Справедливость требует жёсткого ответа на «чей Крым?» — и секир-башки тем, кто ответил «не так». А милосердию все равно, чей Крым. Милосердие на стороне человека, который мог бы в Крым приехать, невзирая на паспорт. Вследствие милосердия, заложенного в идее Шенгена (помимо политических, экономических, логистических и прочих идей), я и езжу по Европе. Мне всё равно, чей Страсбург или Гданьск (который в немецких путеводителях до сих пор Danzig). А в Крым я поехать не могу. Пока он российский — потому что меня, иноагента в розыске, там арестуют. А будь Крым украинский — потому что меня с российским паспортом туда не пустят.

Милосердие ориентированностью на нужды человека требует куда более простых и реалистичных действий, чем жажда справедливости.

Справедливость требует, чтобы Россия вернулась из Украины в границы начала 2014 года, отдала Путина под суд в Гааге и начала платить репарации. И это абсолютно справедливо — и абсолютно невыполнимо. А милосердие требует перестать воевать — и чёрт с ними, с границами, судами и деньгами. Жизни важнее.

И ещё одно неприятное наблюдение. На справедливости обычно настаивают те, чья жизненная позиция уязвима. Я склоняю голову перед солдатами, которые, погибая в окопах, считают, что их земля важнее их жизней. Но обычно на том, чтобы «не отдавать ни пяди родимой земли», настаивают те, кто в тылу. Не требующее личной жертвы чувство, что справедливость на твоей стороне, замечательно прикрывает моральную уязвимость ощущением морального превосходства.

Это не значит, что про справедливость следует забывать. Это значит, что справедливости без милосердия грош цена. В том числе на этой войне. Которую может остановить лишь милосердие, пусть и в одеждах попранной справедливости.