«Мы понимали, что и японское, и немецкое правительства не одобрят наших действий. Но мы всё равно это сделали»

Чтобы понять масштаб того, что произошло в Каунасе летом 1940 года, нужно вспомнить, чем была Литва — и особенно Вильнюс — для еврейского мира. Вильнюс, или Вильна, как его называли на идише, носил почётное прозвище «Иерусалим Севера» — «Ерушалаим де-Лита». Это был один из главных центров еврейской цивилизации в Европе — город, где в XVIII веке жил и учил Виленский Гаон, величайший авторитет раввинистического иудаизма своего времени; город, где в 1925 году был основан YIVO — Институт еврейских исследований, главное научное учреждение мира идиша. К началу Второй мировой войны в Литве проживало около четверти миллиона евреев. Еврейские газеты выходили на идише и иврите, работали школы всех идеологических направлений — от бундовских до сионистских, — театры, библиотеки, типографии. Вильна была городом, в котором еврейская традиция и еврейский модернизм сосуществовали органичнее, чем где-либо ещё в Европе.

Каунас, временная столица независимой Литвы (Вильнюс до 1939 года находился под контролем Польши), был городом поменьше и политически попроще, но тоже со значительной еврейской общиной. Именно в Каунас осенью 1939 года и прибыл молодой японский дипломат — открывать консульство.

Православный японец в Литве

Чиунэ Сугихара родился 1 января 1900 года в маленьком городке Яоцу в японской префектуре Гифу — буквально в первый день нового века. Его отец, чиновник налогового бюро, мечтал, чтобы сын стал врачом. Но юный Чиунэ, как гласит семейная легенда, сдал вступительный экзамен нарочито плохо. По некоторым версиям, он просто оставил экзаменационный лист пустым — и вместо медицины выбрал международные отношения. Это был первый случай, когда Сугихара сознательно пошел против предначертанного ему пути — и не последний.

В начале 1920-х годов Сугихара поступил на дипломатическую службу и был направлен в Харбин — в Маньчжурию, которая тогда была зоной острого столкновения японских, российских и китайских интересов. Там он выучил русский язык, причем настолько хорошо, что позже мог вести на нем переговоры на высшем уровне, — а также немецкий.

Он женился на русской женщине, принял русское православие и получил крестильное имя Сергей Павлович. Брак оказался недолгим, но свободное владение русским языком сделало Сугихару одним из главных экспертов японского МИДа по Советскому Союзу.

В 1932 году он вел переговоры о покупке Японией Северо-Маньчжурской железной дороги у СССР. Эта операция требовала и дипломатической тонкости, и глубокого понимания советской бюрократической машины.

Но в 1934 году Сугихара совершил шаг, который снова выбил его из карьерной колеи. Он подал в отставку с поста заместителя министра иностранных дел марионеточного государства Маньчжоу-Го — в знак протеста против жестокого обращения японских военных с местным китайским населением. Этот поступок стоит запомнить: задолго до Каунаса Сугихара уже продемонстрировал способность ставить совесть выше карьеры.

Вернувшись в Японию, он женился вторично — на Юкико Кикути, женщине, которая станет его ближайшей соратницей и без которой история «виз жизни» была бы невозможна. Короткие командировки в Хельсинки и Стокгольм, работа в информационном отделе МИДа — и вот осенью 1939 года, когда нацистская Германия и Советский Союз уже поделили между собой Польшу, Сугихара получает неожиданное назначение: открыть японское консульство в Каунасе.

На первый взгляд, назначение выглядело странным. Литва — маленькая балтийская страна, с которой у Японии не было практически никаких торговых или политических связей. Семья Сугихары оказалась единственными зарегистрированными японскими гражданами во всей стране. Но истинная задача консульства была разведывательной.

Токио хотел иметь наблюдательный пункт на стыке сфер влияния Германии и Советского Союза. Сугихара, свободно говоривший по-русски и по-немецки, идеально подходил для этой роли. Он должен был следить за передвижением немецких и советских войск и докладывать в Токио.

Первый год в Каунасе прошёл относительно спокойно. У Сугихары и Юкико родился третий сын — Харуки (мальчик, которому суждено было умереть от лейкемии семи лет от роду, уже после войны, в разорённой Японии). Семья жила в красивом доме в стиле ар-деко, который позже станет музеем Сугихары — одним из самых посещаемых мемориалов Каунаса.

Но мир вокруг стремительно менялся.

Последний консул в Вильнюсе

После раздела Польши в сентябре 1939 года десятки тысяч польских евреев устремились на восток — в Литву, которая пока ещё оставалась независимой. По данным литовских государственных архивов, около двенадцати тысяч польских евреев нашли временное убежище на литовской территории. Они ехали из Варшавы, Лодзи, Белостока — из городов, где нацистский террор уже стал повседневностью. Многие из них осели в Вильнюсе, который Литва вернула себе осенью 1939 года по договору с СССР. Они жили как беженцы: без постоянного жилья, работы и понимания, что будет дальше.

15 июня 1940 года советские войска вошли в Литву после ультиматума. Страна была оккупирована, а вскоре аннексирована Советским Союзом. Для еврейских беженцев это означало, что они оказались между двумя режимами — нацистским и советским.

Уже через год, в июне 1941 года, нацистская Германия начнёт операцию «Барбаросса» — масштабное нападение на Советский Союз. Немецкие войска стремительно продвинутся вперед, и Литва в считаные дни окажется под их контролем. Советская власть рухнет так же быстро, как и установилась годом ранее. На смену ей придет нацистский режим, который окажется гораздо более жестоким, особенно для еврейского населения.

Советские оккупационные власти потребовали закрытия иностранных консульств в Каунасе. Дипломатам давали несколько недель на сборы. Большинство уехало сразу. Сугихара попросил отсрочку — и получил её. Он остался последним иностранным консулом в городе, не считая голландского почетного консула Яна Звартендейка, директора местного отделения компании Philips.

И вот однажды утром — по свидетельствам самого Сугихары и его семьи, это было в конце июля 1940 года — дипломат отдёрнул штору и увидел, что улица перед его домом заполнена людьми. Сначала десятки, потом сотни мужчин, женщин и детей стояли у ограды консульства. Все эти люди пришли за визами.

Среди тех, кто организовал эту делегацию, был Зерах Вархафтиг — еврейский общественный деятель, который впоследствии стал министром в правительстве Израиля. Вархафтиг и другие лидеры еврейской общины разработали отчаянный план побега: через Советский Союз, по Транссибирской магистрали, до Японии — а оттуда куда-нибудь дальше. Для этого нужны были транзитные визы через Японию, а для японских виз — конечный пункт назначения. Здесь в дело вступил голландский консул Звартендейк: он стал выписывать справки о том, что для въезда на остров Кюрасао (голландскую колонию в Карибском море) виза не требуется. Это было формально верно, но вводило в заблуждение: въехать на Кюрасао можно было только с личного разрешения губернатора, которое никто не собирался давать. Справка была бумажной фикцией, но она давала повод для второй бумаги — японской транзитной визы.

Сугихара трижды запросил Токио о разрешении выдавать визы этим людям. Трижды МИД ответил категорическим отказом: визы можно выдавать только тем, кто имеет надлежащие документы, подтвержденный конечный пункт назначения и достаточные финансовые средства. У беженцев за оградой не было ничего из перечисленного. И тогда Сугихара принял решение.

Месяц, который спас шесть тысяч жизней

То, что произошло дальше, описывается всеми источниками примерно одинаково — с той разницей, что каждый новый источник добавляет какую-нибудь деталь, от которой перехватывает дыхание.

С 31 июля по 4 сентября 1940 года — чуть больше месяца — Сугихара писал визы от руки. По восемнадцать-двадцать часов в день. По некоторым свидетельствам, он выдавал до трехсот виз в день — объём, который в нормальных условиях составлял месячную норму консульства. Юкико сидела рядом и ставила на документы консульскую печать. К вечеру у Сугихары так сводило руку, что жена массировала ему кисти, чтобы он мог продолжить наутро.

По официальному списку Сугихары, он выписал 2 139 виз. Но поскольку каждая виза распространялась на всю семью, реальное число спасенных людей значительно больше — по разным оценкам, от шести до десяти тысяч человек. Сегодня считается, что более сорока тысяч потомков тех беженцев живут по всему миру.

Когда консульство наконец закрыли и Сугихаре приказали уехать, он продолжал писать визы в гостинице, куда перебралась семья. По свидетельствам выживших, он выписывал визы на перроне каунасского вокзала, уже стоя у вагона. И, по одному из самых известных рассказов, когда поезд тронулся, Сугихара передал консульскую печать одному из беженцев через окно и крикнул: «Простите, что не могу больше писать! Я сделал всё, что мог. Простите меня!»

Юкико, его жена, позже вспоминала: «Мы с мужем обсудили визы, прежде чем он начал их выдавать. Мы понимали, что и японское, и немецкое правительства не одобрят наших действий. Но мы всё равно это сделали».

Получив визы, беженцы отправлялись в путь, который сам по себе кажется невероятным. С литовскими проездными документами и японскими транзитными визами они пересекали Советский Союз — по Транссибирской магистрали, через всю Сибирь — до Владивостока. Оттуда — морем до японского порта Цуруга. В Японии большинство из них получили возможность перебраться дальше: в Шанхай, Палестину, США, Канаду, Австралию.

Одним из спасённых был мальчик по имени Лейбл Меламед из Белостока — ему было семь лет, когда семья бежала из Польши. Его отец получил визу Сугихары, и семья проехала через всю Россию, через Японию — и в конце концов оказалась в Соединенных Штатах. Лейбл стал Лео Меламедом — председателем Чикагской товарной биржи, создателем финансовых фьючерсов, одним из самых влиятельных людей в мировых финансах. В 2017 году император Японии наградил Меламеда Орденом Восходящего Солнца — в том числе за то, что Меламед всю жизнь рассказывал миру о подвиге Сугихары.

Среди спасённых были раввины и студенты иешив — целые религиозные школы, переехавшие из Литвы в Шанхай и оттуда рассеявшиеся по миру. Благодаря Сугихаре уцелели целые ветви литовского ортодоксального иудаизма, которые в противном случае были бы уничтожены вместе с 195 тысячами литовских евреев, погибших под нацистской оккупацией 1941-1944 годов.

А что же сам Сугихара? Из Каунаса его направили в Кенигсберг (нынешний Калининград), затем — в Бухарест.

Когда в 1944 году Советская армия заняла Румынию, Сугихару с семьей интернировали. Полтора года в советском лагере для интернированных. Потом — долгий путь домой, через Сибирь, через Владивосток, по тому же маршруту, по которому несколько лет назад ехали спасённые им беженцы.

Япония, в которую он вернулся весной 1947 года, была разрушена. Хиросима и Нагасаки были превращены в радиоактивный пепел. Страна находилась под американской оккупацией. Дипломатическая служба сокращалась. Сугихара явился в МИД, где его вежливо попросили подать в отставку. Формальная причина — сокращение штата. Но семья Сугихары всегда считала, что истинной причиной было наказание за каунасское неповиновение. Несколько месяцев спустя умер его маленький сын Харуки, ему было всего семь лет.

Дальше начались годы забвения. Без сбережений и связей Сугихара перебивался случайными заработками. Потом, благодаря знанию русского, устроился в торговую компанию и уехал работать в Москву. Там он прожил шестнадцать лет под псевдонимом Семпо Сугивара. Всё это время он не рассказывал никому о том, что сделал в Каунасе. Он не знал, помогли ли его визы и выжил ли хоть кто-нибудь.

В 1968 году — через двадцать восемь лет после того каунасского лета — в токийскую квартиру семьи Сугихара позвонили из посольства Израиля. Израильский дипломат по имени Йехошуа Нишри искал Сугихару. Нишри достал из портфеля потрёпанный документ — транзитную визу, выписанную рукой Сугихары в августе 1940 года. Эта виза спасла жизнь ему и его брату.

Встреча потрясла Сугихару. Впервые за почти три десятилетия он узнал, что его визы сработали, что люди добрались до Японии и выжили.

В 1985 году Яд Вашем — израильский мемориальный центр Холокоста — присвоил Сугихаре звание «Праведника народов мира». Он был первым и долгое время единственным японским гражданином, удостоенным этой чести. Сугихара был уже тяжело болен. Он умер 31 июля 1986 года — ровно через сорок шесть лет после того дня, когда он сел за стол и начал писать визы.

О масштабе его деяния соседи узнали только на похоронах. Когда к дому Сугихары приехала большая делегация из Израиля, включая израильского посла, жители его квартала впервые поняли, что рядом с ними все эти годы жил человек, спасший тысячи жизней.

Двести деревьев как дар памяти

В 2001 году, к столетию со дня рождения Сугихары, правительство Японии подарило Литве двести саженцев японской вишни. Их высадили в Вильнюсе, на правом берегу Нериса, рядом с Белым мостом и Национальной художественной галереей. Место было выбрано не случайно — это центр города, один из самых оживленных его уголков, пространство, через которое ежедневно проходят тысячи людей.

На камне у входа в парк выбита надпись: деревья — дар японского народа литовскому в знак укрепления дружеских отношений между двумя странами и памяти о человеке, спасшем более шести тысяч жизней.

Каждую весну, обычно во второй половине апреля, деревья зацветают. Цветение длится всего одну-две недели. Вильнюсцы устраивают здесь ханами — японскую традицию любования цветущей сакурой. Расстилают пледы на траве, фотографируются, пьют кофе.

В апреле 2026 года, по данным вильнюсских медиа, первые бутоны раскрылись уже к 14 апреля, чуть раньше обычного. Парк снова заполнился людьми. Горожане ловят цветение, как ловят первый снег или белые ночи — с тем особым чувством, которое вызывают красивые и мимолётные вещи.

Японцы называют момент, когда ветер срывает лепестки и они кружатся в воздухе, словно розовый снег, — «сакура-фубуки», вишнёвая метель. Есть что-то глубоко уместное в том, что именно этот образ — красота, существующая на грани исчезновения, — стал символом памяти о человеке, который боролся с исчезновением людей.

История Сугихары, как и большинство историй о спасении во время Холокоста, не лишена противоречий и неразрешённых вопросов. Исследователи спорят о точном числе выданных виз: официальный список содержит 2 139 имен, но некоторые историки полагают, что реальное число было значительно больше. В 2018 году сын Сугихары, Нобуки, обнаружил в литовском государственном архиве поддельные визы — документы с печатями и подписями, которые не совпадали с подлинными консульскими. Кто и зачем их подделал, остается невыясненным. Возможно, кто-то пытался спасти еще больше людей, используя имя Сугихары после закрытия консульства.

Существует и критический взгляд: некоторые исследователи указывают, что японское правительство в последние десятилетия активно использовало историю Сугихары для формирования позитивного международного имиджа, порой приукрашивая или драматизируя отдельные детали. Токийский совет по образованию в 2018 году выпустил для школ брошюру, представлявшую Сугихару как образец «достижений наших предшественников», призванных «повысить гордость учащихся за то, что они японцы». Историк Хиллел Левин, автор биографии «В поисках Сугихары», отмечал, что нет простой связи между биографией человека и его моральным выбором — милосердие остается тайной, не поддающейся формуле.

Всё это верно. Но верно и другое: тысячи людей, которые должны были погибнуть, выжили. И парк в Вильнюсе — не мемориал абстрактным добродетелям. Это памятник конкретному решению, принятому конкретным человеком в конкретный момент, когда цена этого решения была очевидна и высока.

Говоря о Сугихаре, нельзя не упомянуть его голландского партнера. Ян Звартендейк, директор литовского отделения компании Philips, исполнявший обязанности почетного консула Нидерландов, был вторым ключевым звеном в цепочке спасения. Именно он выписывал те самые «кюрасаовские» справки, дававшие формальное основание для транзитной визы Сугихары. Без этих справок у Сугихары не было бы даже бюрократического предлога для выдачи виз.

Звартендейк, по его собственным послевоенным воспоминаниям, не особенно верил, что справки о Кюрасао принесут кому-то реальную свободу. Но он всё равно выписывал их — лихорадочно, одну за другой. После войны он никому не рассказывал о том, что сделал в Литве. Он вернулся к работе в Philips, уехал в Грецию. О его роли в спасении стало известно только в начале 1960-х годов, когда в Америке начали выходить первые публикации о «визах жизни». В 1997 году, посмертно, Звартендейк был признан Яд Вашемом «Праведником народов мира».

Литва как убежище

Литва объявила 2020 год «Годом Чиунэ Сугихары». В Каунасе работает мемориальный дом-музей — та самая вилла в стиле ар-деко, где располагалось консульство. До пандемии восемьдесят пять процентов посетителей музея составляли японские туристы — факт, который сам по себе говорит о том, какую роль история Сугихары играет в японском национальном сознании. В 2020 году, когда пандемия лишила музей практически всех доходов, именно японские организации и частные лица протянули ему руку помощи.

Но история Сугихары не только о прошлом. Она рассказывает про тип морального выбора, который маленькие страны, расположенные на цивилизационных разломах, оказываются вынуждены делать снова и снова.

В последние годы Литва, страна с населением менее трех миллионов человек, стала убежищем для десятков тысяч людей, бегущих от войны и авторитарных режимов.

Украинцы. С начала большой войны России против Украины в феврале 2022 года Литва приняла одну из крупнейших в Европе (в пересчете на душу населения) волн украинских беженцев. По данным литовского Департамента миграции, на 1 января 2026 года около 80 тысяч граждан Украины имели виды на жительство в стране — годом ранее их было 77 тысяч. Из них более 53 тысяч — военные беженцы по временной защите; их число выросло на десять тысяч за год. Всего с начала войны в Литве было зарегистрировано свыше 97 тысяч украинцев. Литва продлила механизм временной защиты до марта 2027 года. Украинская община — крупнейшая иностранная диаспора в Литве, и она продолжает расти.

Белорусы. После сфальсифицированных президентских выборов в Беларуси в августе 2020 года и жестокого подавления протестов Литва стала главным центром белорусской демократической оппозиции в изгнании. Светлана Тихановская, которую многие считают настоящим победителем тех выборов, пять лет прожила и работала в Вильнюсе в статусе «официального гостя государства». Литва предоставила аккредитацию белорусскому демократическому представительству, и Вильнюс стал для белорусской оппозиции тем, чем Лондон был для правительств оккупированных стран во время Второй мировой войны — столицей сопротивления в изгнании.

Однако динамика последних лет неоднозначна. На пике, в 2023 году, в Литве проживало более 62 тысяч белорусских граждан. К 1 января 2026 года их число сократилось примерно до 50 300 — в 2025 году был зафиксирован рекордный отток: более 7 200 человек покинули страну. Часть уехала в Польшу, часть — обратно в Беларусь. Тем не менее белорусская община остается второй по величине иностранной общиной в Литве, и значительная её часть — люди, спасавшиеся от политических репрессий.

В начале 2026 года Тихановская перенесла основную часть своей деятельности в Варшаву. Это произошло после того, как новое литовское правительство снизило уровень её охраны, передав ответственность от Службы охраны высокопоставленных лиц полицейскому бюро. Однако часть команды Тихановской продолжает работать в Вильнюсе, и Литва остается одним из главных центров белорусского демократического движения.

Россияне. Около 13 700 граждан России проживали в Литве на начало 2026 года — третья по величине иностранная община, хотя и сокращающаяся (годом ранее их было почти 15 тысяч). Среди них — оппозиционные активисты и журналисты, покинувшие Россию после начала войны, хотя большинство — люди, живущие в Литве давно, еще с советских времен. Истории тех, кто уехал из России недавно, напоминают о том, что граница не гарантирует безопасности. В марте 2024 года в Вильнюсе был избит молотком российский оппозиционный деятель Леонид Волков. Летом 2025 года участники российской ультраправой группировки пришли к вильнюсскому дому активистки и писательницы Саши Казанцевой, признанной в России «иноагентом» и заочно приговорённой к девяти годам колонии; Казанцева обратилась в литовскую полицию, расследование вышло за пределы одной страны. Оба случая показали, что авторитарные режимы не считают государственные границы препятствием для расправы.

Литва при этом ввела ограничительные меры для российских и белорусских граждан. В 2023 году был принят закон, ограничивающий доступ к визам и видам на жительство для граждан России и Беларуси. В 2025 году его расширили, позволив отзывать разрешения на временное пребывание у россиян, регулярно посещающих Россию или Беларусь без уважительных причин. Это непростой баланс: помощь тем, кто действительно бежит от режима, и осторожность в отношении тех, кто может представлять угрозу безопасности.

Есть ли прямая линия между Сугихарой и современной литовской политикой предоставления убежища? Было бы наивно утверждать, что литовские политики 2020-х годов принимали свои решения, вдохновленные примером японского дипломата 1940 года. Геополитика, членство в ЕС и НАТО, отношения с Россией — всё это факторы куда более весомые, чем историческая память. И тем не менее между этими историями есть нечто общее,

Литва знает, что значит быть стёртым с карты. Литва знает, что значит потерять значительную часть своего населения — евреев, уничтоженных нацистами при соучастии, болезненно признаваемом, части самих литовцев. Литва знает, что значит полвека жить под оккупацией. И, быть может, именно это знание делает её сегодня страной, где беженец из Харькова, активист из Минска и диссидент из Москвы могут найти если не теплый прием, то хотя бы безопасность и правовую защиту.

Сугихара не был литовцем. Он провел в Литве меньше двух лет. Но его история стала частью литовского самосознания — возможно, потому, что она произошла здесь; возможно, потому, что она рассказывает о вещах, которые для Литвы важны экзистенциально: о маленьком человеке, противостоящем большой системе; о выборе, который можно сделать, даже когда все говорит «не делай». И о том, что иногда подпись на бумаге — это единственное, что стоит между жизнью и смертью.

***

Каждый апрель, когда в парке Сугихары зацветают сакуры, вильнюсцы и гости города приходят любоваться ими — часто не зная, в честь кого названо это место. Они расстилают пледы, фотографируют детей на фоне розовых ветвей, пьют латте из модных кафе за углом.

В этом нет ничего печального. Напротив — в этом есть какая-то тихая правота. Сугихара выписывал визы не для того, чтобы люди вечно помнили его имя. Он писал их для того, чтобы люди жили. Чтобы у них были дети и внуки. Чтобы кто-то из этих внуков мог однажды прийти в парк на берегу реки в городе, которого Сугихара почти не знал, — и просто посидеть под цветущими деревьями, ни о чем не думая.

Наверное, это и есть победа — не гимн и не салют, а обычный апрельский день, когда можно просто выйти из дома и дойти до парка. Просто потому что ты жив. Просто потому, что однажды один человек решил, что правила менее важны, чем люди.