«Прислуживать преступному режиму или нет — это вопрос совести». Алексей и Маша Москалёвы — о войне, эмиграции и моральном выборе

Ксения Кириллова:

Я вообще не планировала эмигрировать. Мы с мужем планировали уехать в США по его временному рабочему контрактe ещё в 2013 году, до Крыма, и просто так совпало, что момент отъезда и начало войны пришлись на одни и те же дни. И когда я оказалась в США, для меня было важно понять, что произошло с российским обществом: как люди могли принять сначала Крым, а потом войну. Потому что Крым ещё можно как-то объяснить — пропагандой, национальной гордостью, — но когда начали убивать людей и это не вызвало реакции, для меня это был шок.

Я начала заниматься социальной аналитикой — тем, что сейчас называют аналитикой пропаганды: как она действует на людей и как люди адаптируются. Уже в 2014 году стало понятно, что люди верят в то, во что хотят верить, чтобы сохранить внутренний комфорт. И я сама не ожидала, что буду одной из первых, кто это опишет, потому что сейчас об этом очень много говорят, а я начала писать об этом ещё в 2014 году.

Первыми эту аналитику заметили даже не эксперты, а американские ветераны спецслужб времён Холодной войны. Американские ветераны, бывшие сотрудники спецслужб, уходя в отставку, становятся экспертами, вливаются в экспертное сообщество, абсолютно открыто дают интервью. Никаких связей со спецслужбами у меня, естественно, нет и не было — если бы они были, это не было бы публично. Но более молодые ветераны ещё встраиваются в экспертную среду, а кто постарше, те уже совсем не у дел. И вот первыми моими знакомыми были именно они — замечательные дедушки; один из них, Майкл Дэвидсон, тоже пишет шпионские романы, знает русский язык. Для американской культуры это, к сожалению, люди заброшенные, а для меня они были кладезем информации.

С Майклом мы написали первый роман совместно, он переводил мои главы на английский. Это исторический шпионский роман о холодной войне, он называется «В паутине безумства», и там показана, помимо шпионского сюжета, советская карательная психиатрия. Его перевели на украинский и презентовали в Украине — это было важно, потому что после аннексии Крыма Россия начала применять карательную психиатрию против крымских татар. И тут мне стало понятно, что шпионский роман для меня — это не развлекательный жанр.

Мне очень хотелось, чтобы люди начали читать о войне, потому что тогда её просто не замечали. А как привлечь внимание к войне? Ну вот — шпионский сюжет, интересно. И эти шпионские приключения в основном не про кадровых шпионов. Это история про обычных людей — агентуру, её жертв, людей, попавших в экстремальные условия. Такой сюжет лучше показывает драму, сложность морального выбора. Мне интересно показывать не шпионов, а обычных людей в экстремальных ситуациях.

Ольга Проскурнина:
А как ты решилась работать над шпионской трилогией о войне в Украине прямо в 2022 году?

Ксения Кириллова:
Война в Украине для меня, конечно, была огромной болью, но не была неожиданностью, я имею в виду полномасштабную. Поскольку я занималась этой теме, я не сомневалась где-то с конца декабря, что будет вторжение. И даже аналитические центры [в США] уже весь январь работали в усиленном режиме. Американцы знали, что начнётся большая война, и оказались к ней готовы раньше других. Ошибка американцев была в том, что они думали: это шантаж и давление или подготовка? А это было и то, и другое. Сначала — шантажом сломать, а потом всё равно зайти, но уже с более благовидным предлогом.

Поэтому сначала было совершенно не до книг. Нужно было понять, что с людьми, как они это воспринимают. И для меня важным стал вопрос: почему люди, находясь за рубежом, продолжают работать на Россию, хотя они неглупые, они всё понимают. Почему для них 22-й год не стал шоком? Почему они не испугались того ужаса, в котором участвуют?

Мне захотелось показать художественным языком то, что я и так писала как аналитик: механизмы самооправдания, механизмы того, как человек пытается не замечать войну. Мой главный герой, Сергей Бессонов, достаточно умный человек, он всё понимает. И меня интересовало, как можно себе внушить, как можно успокоить свою совесть. У большинства людей это делается бессознательно, а он сознательно душит в себе это осознание.

И тут у меня сразу возникла мысль про Сергея Эфрона — мужа Марины Цветаевой, который в эмиграции работал на НКВД. И вроде бы он искренне верил в коммунистическую идею, так следует из его писем, но ведь у него была сильнейшая ностальгия. И мы никогда не узнаем до конца, что это было: искренняя вера или форма самообмана, когда он поверил в идею, чтобы оправдать свой внутренний мотив, свою ностальгию.

Меня в истории Эфрона поразило то, что он погубил всю свою семью. Мне хотелось показать людям с одной стороны эти механизмы самооправдания, а с другой — крах. К чему приводит такой выбор. Потому что я понимала одну вещь, которую, к сожалению, не понимала ещё волна эмиграции 22-го года: сначала человек действует на пике совести, на пике шока, чувства вины, ужаса, а потом любой человек, даже диссидент, всё равно адаптируется. Так устроены люди. И вот когда люди привыкают, а у них начинает рушиться жизнь, и она годами не устроена, через несколько лет человек становится очень ломким.

Мне кажется, первая книга из этой трилогии — «Ошибка Эфрона» сейчас актуальнее, чем в 22-м [Мост.Медиа готовит «Ошибку Эфрона» к переизданию на русском языке, на французском она вышла в издательстве Marie Barbier Editions 27 марта]. Потому что тогда всё ощущалось очень чётко, а сейчас вроде ничего не изменилось, но психологически сил нет. И кто-то может думать: господи, что я натворил, зачем я разрушил свою жизнь, ведь никого этим всё равно спасти не мог, а жизнь разрушена, и никто на Западе, оказывается, меня не ждёт. И напомнить, что есть выбор, который всё равно ни при каких условиях совершать нельзя, как бы ни было тяжело в эмиграции, — это очень важно.

Ольга Проскурнина:
Давайте поговорим об эмиграции и моральном выборе с людьми, которые хорошо знают это по себе — с Алексеем и Машей Москалёвыми. Вы больше года ждали гуманитарную визу в Германию в Армении. Как вы туда добрались и пережили этот период ожидания?

Алексей Москалёв:
Первые большие сомнения были в том, что мы сможем вообще покинуть Россию. Как только освободился из колонии, по дороге домой сразу пошли звонки от людей, которые нам помогали: «Алексей, домой не являйся, а сразу езжай в аэропорт, в Москву».

Для меня это было чудно: ну как, два года не видел свою квартиру, свой дом — всё-таки решил там побывать. И мы с Машей на свой страх и риск приехали домой, переночевали, а на второй день пошли по магазинам. Когда вернулись домой, соседка по площадке рассказала, что в наше отсутствие приезжали сотрудники полиции: стучались в дверь, долго смотрели на балкон, возле дома ходили, то есть искали нас. Мы поняли, что дальнейшее пребывание здесь будет очень опасным. Были предположения, что против меня могут завести ещё какое-нибудь дело, повторное, и нам пришлось с Машей покинуть Россию буквально через несколько дней. На тот момент ни у меня, ни у Маши загранпаспортов не было, и пришлось уезжать в третью страну, где принимали с внутренними паспортами России — в Армению.

Там мы пробыли год и четыре месяца, где-то год ждали визы из Германии. Насколько я знаю, МИД Германии одобрил наш кейс, но когда дело передали на рассмотрение в МВД, на тот момент программу по выдаче гуманитарных виз прекратили, и поэтому мы остались в подвешенном состоянии. В конце декабря мы с Машей посоветовались, приняли решение не ожидать германские визы и подать документы во Францию. Надо отдать должное французским властям — они очень оперативно сработали, буквально через месяц-полтора нам оформили документы, и 11 марта мы уже прилетели в Париж.

Были сомнения, что из Армении нас выпустят — могли подать в розыск из России, поэтому могли и задержать.

Ольга Проскурнина:
А когда вы улетали из России в Армению, не было проблем на вылете?

Алексей Москалёв:
Нет, мы уехали без всяких проблем.

Ольга Проскурнина:
А как вы в Армении жили, на что ? Я так понимаю, что работы там не было у вас?

Алексей Москалёв:
В основном была поддержка фонда Невзлина. Леонид Борисович [Невзлин] и квартиру нам снимал, и финансово помогал. Помогали также активисты, волонтёры, перечисляли какие-то деньги. Так у нас в этом плане проблем не было.

Ольга Проскурнина:
Маша, а как ты училась в это время? Ты учишься как-то?

Маша Москалёва:
Когда мы приехали в Армению, я ещё училась, продолжала в девятом классе дистанционно, но когда подошли экзамены ОГЭ, я связалась с куратором, она сказала, что нужно приезжать обязательно в Москву, очно сдавать экзамен, так как это было невозможно абсолютно. Пришлось уйти из школы. Тогда я занималась ещё, чтобы поддерживать школьную программу, занималась с репетиторами, потом программу подтянула, нормально занималась и сама, без репетитора. Сейчас планирую пойти в французскую школу.

Ольга Проскурнина:
Слушайте, а как вы вообще встретились и начали творческий проект вместе, как это получилось? Ксения Кириллова — в Сербии, Москалёвы — в Армении...

Ксения Кириллова:
Я слушала одно из интервью Алексея, и он сказал, что Маша пишет рассказы. Конечно, Машину историю я знала с того момента, как она прогремела. Но я тоже не представляла, что когда-то не то что увижу Машу, а даже буду общаться с ней вживую!

Стала думать, чем я могу быть полезна. У меня самой жизнь в эмиграции не особенно устроена в плане защиты, не знаешь до конца, что будет завтра. Но я нашла Машины рассказы на одном маленьком сайте, прочитала их, и там был Машин контакт. Мы созвонились и сначала просто общались по поводу творчества. Потом, поскольку я писала тогда активно в Мост.Медиа, я решила предложить и Маше, и Оле: а не сделать ли интервью? Поскольку Ольга сама тоже следила за кейсом Маши Москалёвой.

Ольга Проскурнина:
Я была подписчицей группы в телеграме «Свободу Алексею Москалёву» с самого начала её создания.

Ксения Кириллова:
Как и мы все, наверное. Понятно, что Маша нас не знала, а мы, конечно, все её знали заочно все эти годы. Конечно, Оля согласилась, Маша согласилась, к тому же мы уже были знакомы, уже общались неформально на тот момент, и сделали это интервью.

После этого мы продолжали общаться, и Маша мне стала присылать свои рисунки, а я прислала какие-то стихи. И вдруг один раз — мы не думали ничего издавать, не сговариваясь — Маша присылает мне рисунок к моему стихотворению «К Пасхе», просто в ответ на него. За осень Маша нарисовала одиннадцать иллюстраций. Мы рассылали сборник во все издательства. И нам говорили примерно одно и то же: стихи, конечно, прекрасны, и Маша рисует прекрасно, но стихи не продаются.

Ольга Проскурнина:
У всех вас, друзья, есть возможность опровергнуть это нечестное утверждение. А у меня теперь вопросы к Маше. Все знают твой антивоенный рисунок, сделанный в 12 лет, и здорово, что твоя художественная карьера на нём не закончилась. Как ты вообще себе видишь своё будущее во Франции?

Маша Москалёва:
Честно, пока не знаю. Думаю, это понятнее будет немного позже. Но, разумеется, забрасывать рисование я не собираюсь, буду продолжать. Возможно, пойду в художественную школу, но сейчас точно не могу сказать.

Алексей Москалёв:
Вы знаете, вообще для меня было таким открытием с самого начала — когда Маша начала рисовать и писать первые рассказы. Это было как раз сразу после приезда в Армению, может быть, по психологическим причинам. Она говорит: «Папа, не хочешь почитать мои рассказы?» Я говорю: «Ну давай». Почитал — и для меня было удивитеьно, как мой ребёнок мог до такого дойти. Потом ознакомился с её рисунками, которые она рисовала, в основном портреты политиков. Меня это поразило, конечно.

Ольга Проскурнина:
А ты рисовала ещё портреты на заказ в Армении, я правильно поняла?

Маша Москалёва:
На заказ я рисовала один раз. Это был мой знакомый. Его друг попросил, чтобы я нарисовала портрет его погибшей девушки. Они все оппозиционеры. Других заказов пока не было, потому что я не не писала об этом в интернете

Ольга Проскурнина:
Друзья, вы поняли, да? Можно обращаться в заказами. Если что, пишите в Мост.Медиа, мы передадим.

Вопрос из зала:
Я немножко интересовался историей первой белой эмиграции. Вы про Эфрона рассказывали, но Эфрон был не один такой. Их задача была развалить белое движение. Я такую небольшую параллель проведу с сегодняшним временем. Я не говорю, что мы здесь все собравшиеся — это белое движение, но спецслужбы тех времён, мне кажется, это учителя современной спецслужбы России. Как вы думаете, есть вероятность того, что здесь тоже есть силы, которые пытаются развалить российское общество?

Ксения Кириллова:
Агентуру всегда вербовали и вербуют. Поэтому я и показываю эту проблему в современности — пишу о современном агенте российских спецслужб, а не об Эфроне. И это уже ответ на ваш вопрос.

Но когда я писала этот роман, я не понимала до конца масштаб агентурной работы. Не будет сейчас наезда на нашу диаспору — тут другой ракурс. Я не понимала до конца масштаб того, насколько тяжело выживать нашим людям в эмиграции, особенно если они оказываются в небезопасных странах. Потому что это замкнутый круг. Если ты выехал в третью страну и там живёшь, эта третья страна признана безопасной, ты не можешь получить гуманитарную визу. Но и в этой стране на самом деле тебе небезопасно. Ты не можешь вернуться в Россию. Ты зависишь от российского паспорта. Ты живёшь в той стране, где зависимость от российского паспорта важна, и тебе не положена защита в другом месте. Но таких людей, как этот Сергей Бессонов, всё-таки меньшинство. Я, кстати, больше не могла такой опыт повторить. В следующих книгах у меня уже положительные главные герои. Это был мой первый и последний такой опыт, самый тяжёлый. Такие люди есть, да, они работают за деньги, может быть, из идеи. Но меня больше волнует другое. Я думаю, что следующая книга в этой военной серии, которую я хочу написать, будет о том, как ломают хороших людей. Вот этого мы ещё не показывали. Потому что, если кто-то сейчас начинает работать на Россию, они это, может быть, делают вынужденно — из-за шантажа, из-за давления. Я знаю, какое в небезопасных странах оказывается колоссальное давление на этих людей. И некоторые ломаются.

И, конечно, нужно опять же показывать, что есть выбор, которого нельзя делать никогда, ни при каких условиях. Да, можно, может быть, хитрить, как-то выкручиваться, если ты находишься в той стране, власти которой тебя не защитят, но нельзя предавать своих друзей, нельзя работать на это зло. Потому что с этим нельзя жить. Это не должен человек в себе носить и жить с этим.

И, на самом деле, можно показать, что всегда есть выход, что бы ни случилось. Всегда есть выбор. Но мне хочется показать ещё и то, как они ломают людей, потому что об этом тоже сейчас не говорят. Есть стереотип в безопасных странах, что вся агентура работает за деньги. Нет. Сейчас началась волна, когда они стали ломать людей. Ломать через отношения близких. И эту проблему тоже надо показывать. Потому что мы не можем повлиять на подлецов, которые работают на Россию. Только посадить, да. А вот этот процесс, когда ломают обычных людей, — вот этих людей мне жалко. И на этот процесс можно повлиять, возвращаясь к тому, о чём мы уже говорили: обеспечить людям защиту, чтобы они не зависели от России. И это вопрос безопасности Евросоюза. Хорошо было бы, если здесь поняли бы: чем больше человек зависит от России, тем больше он уязвим для этих процессов.

Ольга Проскурнина:
А как именно шантажируют людей?

Ксения Кириллова:
Да как угодно. Близких терроризируют. Создают проблемы с законом, из-за которых люди не могут получить документы в других странах. Потому что ряд стран не дают убежища от России никогда. И ты зависишь от любой бумажки, которую в России выдают или не выдают.

Ольга Проскурнина:
Да, во времена Эфрона и Цветаевой существовали нансеновские паспорта, которые спасали людей и помогали им продержаться и быть выездными. Сейчас такого, к сожалению, нет.

Вопрос из зала:
Я много слежу за тем, что происходит и в России, и в Казахстане, процессы очень похожие. Я пытался представить того оперработника, который завёл сигнал на Машин рисунок, делал разработки, ходил в прокуратуру. Очень интересно: вы видели этого человека? Что это за человек?

Алексей Москалёв:
Во-первых, они никогда не представляются, чтобы можно было разглядеть, кто он — майор, сержант. И документы никогда не предоставляют. Во-вторых, идёт ли человек прислуживать преступному режиму или нет — это всё-таки вопрос совести.

Когда первый раз нас с Машей доставили в ФСБ, сотрудник ФСБ допрашивал меня где-то три с половиной часа. Маша была в соседнем кабинете, как он пояснил, с ней ведут отдельную беседу. И после всех вопросов — а первые вопросы были: как вы относитесь к президенту, как вы относитесь к СВО, — в конце беседы он предлагал: не хотите ли вы, чтобы ваша дочь возглавила какое-нибудь молодёжное движение на патриотическую тему, и она была бы во главе этого движения, где призывала бы молодёжь к патриотизму, к поддержке Путина и так далее. И они ещё сказали, что помогут в продвижении Машиной карьеры: всё у вас будет, она закончит школу хорошо, поможем поступить в институт без экзаменов, проблем не будет. Поэтому я и говорю: это вопрос совести. Если бы я в тот момент пошёл на это, всех последствий — моего заключения, тюрьмы, уголовного дела — конечно, можно было избежать.

Ольга Проскурнина:
Интересно, что Наоко то же самое предлагали, и её маме тоже.

Ксения Кириллова:
Я просто не могу это вместить в себя. Как может здоровый мужик допрашивать двенадцатилетнюю девочку? Это кем надо быть? Алексей, как ваше впечатление: они действительно в это верят или им галочку надо поставить? Что у этих людей в голове? Может, Маша тоже скажет. Что это вообще за феномен?

Алексей Москалёв:
На мой взгляд, конечно, давление было первоначально на ребёнка, для того чтобы как-то повлиять на папу.

Ксения Кириллова:
Но что они чувствуют? Они верят в то, что говорят? Они считают, что в Машином рисунке есть угроза? Или им тупо галочку надо поставить? Им вообще всё равно? Что у них в голове?

Алексей Москалёв:
В их внутренней психологии трудно разобраться. Мне кажется, на мой взгляд, всё-таки здесь первоначально играет роль финансовая сторона. То есть эта структура именно завязана на финансах. Они понимают, что не будет этого преступного режима — и не будет их карьеры и финансовой поддержки. Всё подвязано на финансах. Поэтому они будут биться до конца.

Ольга Проскурнина:
Российские спецслужбы ведь пережили травматичный опыт распада СССР, когда на десять лет у них было очень туго с финансами. Они очень не хотят обратно.

Ксения Кириллова:
Я думаю, они понимают, что в этот раз будет хуже. Потому что СССР распался на самом вегетарианском своём пике, когда общество не так этого требовало. А сейчас их могут сажать на этом пике.

Ольга Проскурнина:
Маша, какие у тебя были впечатления от общения с сотрудниками ФСБ?

Маша Москалёва:
Не лучшие. Но я сказала бы, что не было допроса как такового. Они же понимали, что я ребёнок, что с меня можно взять. Спрашивали скорее, кем я хочу стать, хочу ли я работать в полиции или учителем. Вопросы были довольно, но давления не было.

Ольга Проскурнина:
Ты боялась?

Маша Москалёва:
Нет.

Ольга Проскурнина:
Может быть, смешно было?

Маша Москалёва:
Не смешно, разумеется. Но я переживала насчёт этого скорее не за себя, а за папу. Я же не знала, где он находится. Я предполагала, что меня отпустят, всё дальше более-менее нормально будет, но страха сильного не испытывала. Я не знала, какие будут последствия, просто по-детски.

Ольга Проскурнина:
Учитывая, сколько уголовных дел заводится сейчас политических против подростков в России, чего даже в сталинские времена не было, это не такая уж иллюзорная угроза. А вы поддерживаете отношения с кем-то в России? Удаётся ли общаться с людьми из прошлого? Как в вашем городе смотрят, на то, что с вами случилось?

Алексей Москалёв:
Сразу скажу, что никаких контактов с родственниками у нас нет. Поскольку когда всё с нами началось, все родственники, к которым мы обратились, все дали отказ, никто нам не помог. Поэтому и после освобождения никаких контактов у нас нет.

Ольга Проскурнина:
А друзья остались?

Алексей Москалёв:
Вы знаете, нет. Поддерживающих людей нет. Я просто хочу развить эту тему немножко. Если бы не Путин, мы вряд ли бы знали, сколько дерьма вокруг нас. Соседи, близкие, родственники, знакомые — всё всплыло. То, что не тонет, так можно сказать.

Маленький пример. Когда Маша пришла из школы, она боялась, что сотрудники полиции снимут её с уроков — говорила, «я боюсь ходить в школу». Я сказал Маше: на следующий день я приду к тебе, сам лично встречу. Я находился в фойе и дожидался окончания урока. Директор школы увидела, что я нахожусь вместе с родителями, ожидая окончания урока, и вызвала полицию. Приехали сотрудники полиции, четыре человека, двое поднялись в класс к Маше, а двое ко мне подошли, женщина и мужчина. И начали такой допрос: вы не знаете, чем занимается ваша дочь? И в этот момент я только первый раз увидел её рисунок. До этого я его никогда не видел. Они мне показали альбом. Когда я его посмотрел, я не понял, чем этот рисунок может заинтересовать сотрудников полиции. На что они сказали: «Ну вы же понимаете, что мы ведём военные действия, войну с Украиной». Я говорю: подождите, это вы ведёте — мы с дочерью ничего против Украины и украинского народа не имеем, не надо нас к этому привязывать. И родители, сидящие рядом, которые ожидали детей, всё это слышали. Вы думаете, кто-нибудь из родителей какую-то поддержку оказал — ну как же так, ребёнка за рисунок? Нет. Все как один [заговорили]: «правильно, его надо лишать родительских прав, ребёнка отбирать, а его надо сажать в тюрьму». Ну и что вы хотели? Ну и вспомните, кто в сталинские времена четыре миллиона доносов донёс.

Вопрос из зала:
Говорят, будто на Машу донесла учительница, а я из каких-то своих источников слышала, что учительница просто с кем-то поделилась без задней мысли. Что на самом деле было? Кто конкретно донёс?

Маша Москалёва:
Донесла одноклассница, у которой папа в полиции работает. Она после урока подошла, когда учительница [ рисования] уже ушла из класса. Учительница не видела ни одного рисунка в классе, включая мой. Когда эта одноклассница подошла ко мне и увидела, что я нарисовала совершенно другое, чем на других рисунков в классе, после этого она, скорее всего, донесла директору — или отцу, а отец уже директору. Её после этого ещё вызывали на беседу насчёт меня к директору.

Женщина из зала:
То есть это была не учительница, это была ученица? Учительница тебя передавала в ФСБ?

Ксения Кириллова:
Учительница передавала потом прямо в руки ФСБ и вызывала полицию.

Маша Москалёва:
Это была моя классная руководительница, то есть совсем другая учительница.

Вопрос из зала:
Как твои одноклассники всё восприняли? Какое у них было отношение к тебе после этого? Ты же продолжала учиться там же?

Маша Москалёва:
Ещё какое-то время, недолго, я училась в этом же классе. Ученики относились ко мне так же, как и раньше. Я ни с кем из них не общалась, у нас не было общих интересов. После того как это произошло — так же равнодушно. Не было ни вопросов, ничего больше.

Ольга Проскурнина:
И друзей в Ефремове тоже у тебя не осталось?

Маша Москалёва:

Нет.

Вопрос из зала:
Можно ещё очень личный вопрос? Как складывались твои отношения с мамой? Действительно ли была угроза из-за того, что ты могла остаться без попечения родителей и попасть в какое-то государственное учреждение?

Маша Москалёва:
Да. Я когда находилась в этом реабилитационном центре в Ефремове, маму очень долго уговаривали, чтобы она меня забрала. То есть ей были звонки раз по десять в день. И звонили, уговаривали, чтобы она меня забрала — из администрации, чиновники, все с ней разговаривали буквально. Она отговаривалась тем, что у неё работа, она не может, у неё долги. Ей погасили долги, её спонсировали. То есть из-за материальной помощи она всё-таки согласилась и забрала меня, ей предоставили всё.

Вопрос из зала:
За то время, которое вы вместе провели, вы как-то узнали друг друга лучше, может быть, у вас сложились какие-то более добрые отношения?

Маша Москалёва:
Нет. Я и раньше знала, что она за человек. То есть ничего нового я не узнала.

Ольга Проскурнина:
Для меня самое здесь поразительное — это то, что несмотря на всю серную кислоту, которая разлита в российском обществе, всё равно есть сильные родители, которые безоговорочно защищают своих детей. Мы все, я думаю, видели интервью Юрия Дудя с Дианой Логиновой (Наоко) и с её мамой — и оценили усилия, которые Ирина Логинова приложила для защиты своей дочери, и связь, которая между ними есть. В истории Маши и Алексея Москалёвых я вижу то же самое. Обстоятельства у них разные, но история — про одно и то же.

Ксения Кириллова:
Про то, что я как раз говорила: тебя могут шантажировать, но всегда есть выход. Смотрите, как поступила мама Наоко. Казалось бы, она мать, она должна спасти своего ребёнка. Если бы она стала делать из неё второго Шамана, кто бы её осудил? Она спасала ребёнка. Но она обманула этих чекистов. Она и ребёнка спасла, и в то же время не стала соучастницей. А ведь она жила в России. Всегда есть выбор, даже если ты оказался в ужасной ситуации. Не надо выбирать между ребёнком и совестью. Три ареста подряд — и у мамы всё равно был выбор. И она сделала этот выбор.

Ольга Проскурнина:
Я думаю, что только вот это нас всех и спасёт. Безоговорочное желание защищать, поддерживать несмотря ни на что, и не ломаться, как бы ни давили.

Сборник стихов Ксении Кирилловой с иллюстрациями Маши Москалёвой на русском и французском языках можно приобрести на Мосту в электронной и бумажной форме. Заходите в наш Книжный! А о том, как проходил наш паблик-ток для франкофонной аудитории в последней парижской квартире Марины Цветаевой, и шпионском романе Ксении Кирилловой «Ошибка Эфрона», который скоро выйдет на Мосту, мы расскажем в эти выходные.