Герой нашего времени. Памяти Алексея Навального

Разговор — про исторические аналогии. Это словосочетание вызывает понятное раздражение и желание отмахнуться. Но, строго говоря, весь мир сшит метафорами, а у метафор, как известно, своя логика.

Именно в такой логике стоит оспорить сравнение Навального с Робеспьером, вынесенное в заголовок рецензии «Мост.Медиа» на сборник Филиппа Бурдена и Мишеля Биара «Робеспьер. Портрет на фоне гильотины». Кликбейтная метафора (««Опасный идеалист, опередивший время»: что общего у Робеспьера и Навального») режет глаз исторической необоснованностью и откровенно сомнительным политическим подтекстом.

Нужна определённая мотивация, чтобы сравнить лидера якобинской диктатуры с российским оппозиционером, чей политический радикализм был ограничен одним-единственным требованием — исполнять на деле правовые принципы, закреплённые в первых двух главах Конституции РФ 1993 года, которые в свою очередь опираются на Декларацию прав человека 1948 года. В то время, как Максимилиан Робеспьер за пять революционных лет прошёл путь от лояльного короне буржуазного реформатора до неистового революционера, вовлечённого в исторический эксперимент по насильственному построению нового общества с новыми законами, религией и имущественными отношениями, вся «утопия» и «опасный идеализм» Навального сводилась к известной с диссидентских времён формуле — «соблюдайте свою Конституцию».

Впрочем, не стоит приписывать рецензенту и редакторам «Мост.Медиа» авторство этой нелепой метафоры.

Ярлык революционера немедленно прицепился к Навальному ещё в разгар протестов зимы 2011-2012 годов. Тут шёл в ход весь набор ассоциаций, который был на языке у постсоветской «образованщины» — новый Робеспьер, новый Ленин… и даже, что особенно смешно, новый Ельцин.

За произвольностью конкретных фигур уподобления стояла, однако, ясная логика: Навальный ужасал тем, что его нельзя было ни купить, ни напугать. В этом смысле тень Робеспьера ложилась на любого политика, имеющего твёрдые убеждения. Бесконечный поток самых разных подозрений и обвинений лишь усиливался по мере роста популярности Навального. Объяснение одно: любая политика как таковая — это ложь и обман. Тот, кто своим примером доказывает обратное, — либо опасный революционер, либо такой неслыханный обманщик («за ним кто-то стоит»), что рядом с ним меркнут уже знакомые мафиози и жулики.

В вышедшей посмертно под заголовком «Патриот» автобиографии Навальный пишет по поводу Чернобыльской катастрофы, которая непосредственно затронула его украинских родственников: «Очень типичный и совершенно тупой ответ советской, а потом и российской власти на любой кризис: «Интересы населения требуют, чтобы ему бесконечно врали». Ведь в противном случае люди, конечно же, начнут выбегать из домов и хаотично метаться, поджигая строения и убивая друг друга!» (Навальный. Патриот. С.33).

Увы, такое мнение укоренено не только в элитах. Мысль о том, что ложь — главный атрибут политики, звучит в сознании многих не как сарказм или ирония. Это глубокое, а для кого-то и вовсе единственное политическое убеждение. Любая попытка его поколебать воспринимается как подрыв основ государственного бытия. Столь извращенная политическая философия свидетельствует о том, что травмы XX века всё ещё не пережиты и продолжают проецироваться на современность. Поэтому, вероятно, разговор о метафорах политического опыта в России не бесполезен.

С чем можно было бы сравнить политическую судьбу Навального? Если в духе Плутарха составлять «сравнительные жизнеописания», то напрашивается аналогия с Мартином Лютером Кингом (тем более актуальная в силу американоцентричности культурного кругозора самого основателя ФБК).

Для многих и Мартин Лютер Кинг выглядел «опасным идеалистом» в своём требовании перенести в жизнь те конституционные принципы, что в основе своей давным-давно уже были провозглашены. Положение чернокожего населения перед лицом закона в США в 1950-1960-е годы напоминает положение россиян сегодня — вроде бы на словах и по закону давно уже люди, но на практике их всерьёз таковыми власть не признает. Оратор, призвавший к борьбе за гражданские права целое поколение, заразивший своей «мечтой» не только непосредственных сторонников, но, в конечном счете, всю американскую нацию, служит примером исторического успеха ненасильственного сопротивления. Моральная сила, которую могут почувствовать в себе миллионы людей, ломает вековые институты принуждения и неравенства. Мартин Лютер Кинг учился этому у Махатмы Ганди, а молодой Ганди (тоже, кстати, как и Навальный, начинал юристом) когда-то вдохновлялся Львом Толстым. Ни один из этих трёх мыслителей не обещал скорых перемен и не прописывал пошаговых инструкций по переустройству общества в стиле Робеспьера, Ленина или Мао Цзэдуна.

Автор рецензии на сборник Бурдена и Биара пишет, что у Робеспьера не было времени, и в какой-то момент террор представился «выходом из этого тупика». Это очень точное замечание. Робеспьер, как, впрочем, и все последующие идеологи террора, мыслил свое кровавое детище как временную меру. Он отлично понимал ценность человеческой жизни, прав и свобод, прекрасно формулировал гуманистические идеалы на бумаге. Лишь жестокая необходимость толкнула к тому, чтобы задушить опасный политический процесс в объятиях гильотины.

Политика характеризует в первую очередь то, как он мыслит время. Но террор — это истерика разума. Им управляет не сознательная воля, а так называемая «необходимость», которая сегодня говорит одно, завтра другое, подталкивает к тому, чтобы цепляться за власть из последних сил, и, наконец, провалив попытки завоевать умы, приказывает рубить те головы, что думают свои собственные мысли, а не повторяют сказанное им с высокой трибуны.

Убийство Навального шокировало в первую очередь тем, что это было преступление против времени. Навальный был первым крупным политиком, который вышел не из позднесоветского или перестроечного, а именно постсоветского опыта жизни.

Расправой над ним стареющий диктатор гильотинировал перспективу будущего для поколения не детей даже, а внуков, тех, кто не был ушиблен никакой «величайшей геополитической катастрофой XX века». Мечта, которую Навальный лелеял под именем Прекрасной России Будущего, была не утопией, а самым обоснованным чаянием подрастающего поколения. Что может быть естественней, чем мысль о том, что дети будут жить лучше, чем их родители?

С Навальным в общественную жизнь входило поколение, чья жизнь становилась лучше год от года в 2000-е, кто хотел, чтобы это поступательное движение сохранялось. Сторонники Навального не искали кровавых битв и далёких идеалов. Желание было лишь обустроить получше доставшийся по наследству отчий дом, устроить жизнь без ругани и криков, без орущего телевизора, может быть, и без ковра на стене. И вдруг при обсуждении планов ремонта обезумевший родитель обливает передаваемое в наследство жилище бензином и сжигает его во имя «стабильности и порядка». В пламени 2020-х годов мы уже стали подзабывать, что земля обетованная ещё 10-15 лет назад была не так уж далека и не так уж экзотична, как сегодня может показаться. Сегодня, во вторую годовщину гибели Навального, уже трудно вспомнить, от имени какой современности он выступал.

Я пишу этот текст без возможности подписать его своим именем. Право говорить от своего имени отнято у тех, кто живёт или бывает в России. За нас говорил он. Он и расплатился.

Удивительно, но даже самые интеллектуально чуткие люди зачастую оказываются в полном тупике перед его последним и самым значительным поступком — возвращением в Россию рейсом «Победы» в январе 2021 года. Как будто бы непонятно, что стояло на кону, ради чего стоило пойти на почти верную гибель, отдавая себя в руки своих убийц. А между тем именно этим своим шагом он и вернул нам схлопывающуюся современность — как чувство солидарности.

Помню, как я проклинал этот его поступок в тот день, 17 января 2021 года. Это было болезненное чувство морального заложничества: страшно не хотелось рисковать только-только налаженным бытом и работой. Но не выйти тогда на протест значило бы потерять себя перед собой же прошлым и будущим. Не выйти — заключить себя в клетку биологически-бытового времени, не только частной, но попросту примитивно-животной жизни. Этой-то самой жизнью Навальный и пожертвовал ради общей современности и общего будущего. От этого его и пытались оторвать отравлением и уголовными делами. Он же в ответ сшил свою судьбу с политическим будущим России навсегда.

Современность, открытая Навальным, совсем иного рода, нежели ускоряющееся и утопическое время революционеров эпохи модерна. Ушло время горячих строителей утопии, прорицателей будущего, русских интеллигентов 1850-1870-х годов, чьи жизни промчались в чахоточном горении между рабочим столом (где вперемежку лежали прорывные научные статьи, рукописи романов и проекты грандиозных социальных реформ) и политической каторгой. Они видели XX век из своих заиндевелых петербургских окон доходных домов — и вызвали его к жизни со всеми его прорывами и трагедиями. Но этот век подошёл к концу, издох вместе с Советским союзом, а вонь от него отравляет сегодняшний день. Сейчас в России, в США и в Китае три совсем не толстовских старца захлопывают форточки и баррикадируют двери, чтобы дух XX века не выветрился. Им хочется, чтобы современность перестала наступать в человеческом смысле, чтобы она могла состояться исключительно как обновление технологий.

Историческое время, которое закидали мёрзлой землёй на Борисовском кладбище, иного свойства. Чтобы понять его, стоит прочитать книгу Навального «Патриот», вышедшую через полгода после его смерти. Впрочем, тем, кто понимал Навального при жизни, она мало что скажет. Чувство, которое испытываешь при чтении, сродни тому, что бывает с поздней публицистикой Льва Толстого — забавляешься риторическими ходами, но знаешь наперёд каждую мысль, которую выскажет автор. Личность автора, весь ход его мыслей, уже настолько знакомы, что удивляться не придётся. Просто радуешься, как при встрече с близким человеком — он всё тот же, всё так же верен себе. Неслучайно я дважды упомянул имя русского классика. По признанию Киры Ярмыш, Толстой был едва ли не любимейшим русским писателем Навального. В 2022-м году он дважды цитировал его (роман «Воскресение» и дневник 1904 года) в последних речах на судебных заседаниях. Не знаю, читал ли Навальный «Путь жизни», последнее и вышедшее посмертно произведение Толстого, но свою последнюю и вышедшую посмертно книгу «Патриот» он завершает вполне толстовской мыслью:

«Веришь ли в бессмертие души и прочие классные штуки?

Если честный ответ — «да», то чего тогда переживать-то? Зачем по сто раз бубнить себе под нос, читая толстенную книгу, лежащую в твоей тумбочке: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём»?

Моя какая задача? Искать Царства Божия и правды его, а обо всём остальном позаботятся старик Иисус и его родственники».

Толстой в «Пути жизни» говорит так:

«Говорят: человек не свободен: потому что всё, что он делает, имеет свою, предшествующую во времени, причину. Но человек действует всегда только в настоящем, а настоящее вне времени, — оно только точка соприкосновения прошедшего и будущего. И потому в мгновении настоящего человек всегда свободен».

Современность, утверждённая Навальным, — это пространство абсолютной свободы выбора. Ранее подобная моральная сила, если и приходила в политику, то преимущественно извне: Толстой мог инвестировать свой писательский авторитет в общественную деятельность и открыто бросить вызов государству. Позднее, имея этот пример перед глазами, вступали в открытую и смертельную схватку с режимом Солженицын и другие диссиденты, выходцы, как правило, из литературной, либо научной (пример Сахарова) среды. Редким исключением был Анатолий Марченко, о котором сам Навальный неоднократно упоминал.

В России политика всегда черпала моральные ресурсы из литературы. Навальный перевернул эти отношения. Он был политиком и только политиком. Строго говоря, это был первый республиканский политик за всю историю России. Не теоретик, а именно деятель. Создать крупнейшую политическую структуру (наличные парламентские «партии» под такое определение, если говорить всерьёз, не подходят), вовлекать в деятельность десятки и сотни тысяч людей, добиваться результатов на выборах в условиях тотального силового давления, фальсификаций и недопуска — всё это было возможно открыто, без сговора с властями и одной лишь силой убеждения. Дело неслыханное в истории России — и шло это дело, страшно сказать, прямо к народному суверенитету. Для тех, кто держит в руках аппарат насилия, смириться с таким направлением было невозможно.

Когда диктатура уничтожает какое-либо пространство для политического действия, что же остаётся? Остаётся только моральная, или, если угодно, религиозная перспектива выбора. А это всегда выбор по отношению к смерти. В таких условиях Навальный и совершил свой жест, отменяющий навязанную стране логику насилия.

Поступок Навального беспрецедентен в нашей истории: отдавали ли себя в руки палачей политические лидеры, чтобы утвердить право и достоинство перед лицом грубой силы?

Сюжет христианской литературы от первых Евангелий до Гарри Поттера оказался реальным политическим сценарием. Единственно возможным для того, кто стал создателем мифа о Прекрасной России Будущего. Не знаю, был ли этот поступок обусловлен собственно нравственной потребностью Алексея Навального, или это был бескомпромиссный по отношению к себе политический расчет. Но в условиях тотальной зачистки более сильного хода против диктатуры, чем перенос самого этого противостояния в абсолютное измерение мифа, было не придумать.

Мы знаем, что главным чтением в последние месяцы жизни для него стала Библия. Нагорная проповедь была заучена им наизусть на трёх языках. Его политическая судьба сложилась не по законам истории, а по законам христианского откровения, которое он сам выбрал и утвердил. В свойственной себе манере — без пафоса, с неизменной улыбкой и иронией в каждом слове. Так и написана книга «Патриот». Это книга освобождает от чар истории. Рассказ о выправлении и нормализации, о том, как полуобразованный парень из 1990-х, который обманывал преподавателей и за взятки покупал экзамены, взрослеет, освобождается от влияния окружающих, от иллюзий демократических реформ сверху, находит свою любовь и самого себя в страстном поиске правды, не абстрактной, а конкретной, правовой, моральной и политической. Неизменно личной.

В Прекрасной России Будущего нет никакой великой мечты и утопии. Простые вещи лежат на поверхности, как первые 64 статьи Конституции. Как правда и ложь, как добро и зло. Всегда под рукой. Не нужно придумывать новых слов и новых идей, хотя постоянно надо будет работать над тем, чтобы заставить старые слова вновь ожить и заработать. Не нужно изобретать юридических новаций, хотя для отстаивания старых принципов потребуется немалая изворотливость. Для России, открытой Навальным, не нужна гильотина, нужны только люди, сознающие свое человеческое достоинство. А вот антропология тирании, предполагающая в каждом исключительно инстинкты страха и жадности, не может обеспечить устойчивого контроля над сколько-нибудь более сложной общественной структурой, нежели концлагерь. Впрочем, пример Навального показал, что и колония за Полярным кругом может стать маяком свободы и человеческого достоинства.

«Ибо мы спасены в надежде. Надежда же, когда видит, не есть надежда; ибо если кто видит, то чего ему и надеяться?» (Ап. Павел. Послание к римлянам: 8:24).