«Каждый может сам считать себя Pussy Riot». Интервью с Марией Алёхиной

- Как ты живёшь сейчас, гражданка Исландии?

- Гражданка Исландии не живёт в Исландии. Я безумно благодарна исландцам за то, что они дали мне перелётный документ для свободного перемещения. Я уезжала из России, во-первых, не желая уезжать, во-вторых — у меня был электронный браслет и не было загранпаспорта.

То, что они дали мне гражданство, даёт возможность выступать, в том числе с этим шоу, свободно летать по миру. Они действительно очень сильно мне помогли. Но я там не живу. Я вообще нигде не живу — и одновременно везде. Это десятки квартир, сотни отелей, диваны друзей, гостевые комнаты близких. Я пока ничего не выбирала. Это не какой-то мой стейтмент — просто так сложилось.

Мы выступаем с Riot Days с 2017 года. Тогда сделали шоу по моей первой [одноимённой] книге про акцию 2012 года «Панк-молебен», песню «Богородица, Путина прогони» и мои тюремные приключения. В 2025 году провели реконструкцию — убрали некоторые фрагменты и добавили новые из второй книги — она про всё, что было после.

Со мной работают потрясающие люди, очень сильная команда. Алина Петрова — сейчас уже не самая новая участница, она с 2023 года. Академическая музыкантка, скрипачка, с протестной душой. Тасса Плетнер — небинарная персона, актёр студии Брусникина, ЛГБТК+ активист, очень талантливый человек с тонким чувственным устройством. В феврале была апелляция, и пять участниц Pussy Riot получили приговоры. Алина и Тасса получили свои первые сроки: восемь и одиннадцать лет соответственно, за клип и антивоенный перформанс.

Эрик [Брейтенбах] с нами с прошлого года, он из Канады. Когда Алина не смогла выступать из-за участия в спектакле Жени Беркович по книге Лены Костюченко, Эрик выучил всё шоу за месяц. Музыка там не единая дорожка — это десятки переключений аудио, которые завязаны на русские реплики. Объяснить всё это было непросто.

Раньше моя жизнь выглядела так: мы делали шоу на Западе, я возвращалась в Россию, привозила деньги политзаключённым, участвовала в акциях, митингах, оказывалась в отделах полиции. Потом этого не стало. И деньги с мерча — футболок, книг — мы начали отправлять в «Охматдет», детскую больницу в Киеве, которую поддерживали три года.

Суть в том, что я перестала возвращаться — я ехала дальше. И, наверное, до сих пор так живу.

- Для меня было откровением, что по звучанию Riot Days вообще не похожи на то, что ассоциируется с Pussy Riot. Все помнят панк-молебен, «Путин зассал» — а здесь полноценное музыкальное шоу. Как ты к этому пришла?

- Это не я пришла. У меня есть подруга Настя — именно она привела меня в Pussy Riot. В первых акциях — на крышах троллейбусов, на крыше спецприёмника, в «антигламурном туре» — я не участвовала. Я присоединилась, когда появилась идея акции на Красной площади с песней «Путин зассал», это январь 2012 года.

Настя — моя подруга ещё со школы. У меня было шесть школ, я была проблемным ребёнком, и из первой школы у меня осталась одна подруга — она. Она участвовала в группе «Война». Когда «Война» распалась и стало понятно, что будет новый проект, Настя была в нём с самого начала. Она профессиональная музыкантка, басистка. У неё дома была студия, где записывались песни. У неё мощный голос — «Панк-молебен» в основном записан именно её голосом, процентов на 85.

Если возвращаться к тому, что песни звучат иначе, и вернуться в 2017 год, когда мы сделали Riot Days — мы собрали это с Настей, её музыкальным партнёром Максом, и Кириллом, который пришёл к нам из Белорусского свободного театра.

Настя — человек, который поёт панк-молебен, но при этом сама не участвовала в акции в храме. С ней и всей этой командой мы делали версии песен, которые звучат в Riot Days. Я бы не называла это аранжировками — скорее, это отдельные версии.

- Так, значит, Настя — это та самая Басистка из твоей первой книги. Она сейчас участвует в Riot Days?

- Нет. Они с Максом ушли в 2018 году. Хотели больше заниматься своими турами. Сейчас у Насти ребёнок. Мы стали меньше общаться, особенно после начала войны.

- А скажи, Pussy Riot вообще живы как проект? Или вы разошлись и каждый занимается своим?

- Всё сильно изменилось с того момента, как нас посадили. Небольшая анонимная группа из Москвы превратилась в глобальный образ — три девочки в клетке.

С тех пор произошло много всего. Но если коротко: пока люди что-то делают — всё живо. Каждый может быть Pussy Riot. Было много новых акций, пришло много новых людей, которые приносили свои идеи и запускали проекты. И это не только акции — это ещё и гуманитарные, правозащитные инициативы. После тюрьмы это стало значимой частью того, что мы делаем.

- После уголовных дел и заочных сроков приходят ли к вам новые участники приходить? Как вообще сейчас попадают в Pussy Riot?

- Нет никакого закрытого сообщества. Это не membership. Для меня это так: каждый сам может считать себя Pussy Riot. В декабре 2025 года Верховный суд признал Pussy Riot экстремистской организацией. Это значит, что любой лайк, репост, комментарий или символика может привести к сроку до пяти лет для человека в России. Поэтому мы можем открыто говорить только о тех, кто вне России. Но если тебе не всё равно — please welcome.

- Когда тебя арестовали по делу об оскорблении чувств верующих, твоему сыну Филиппу было пять лет. Сейчас — уже 18. Чем он занимается, участвует ли он в том, что ты делаешь?

- Он сейчас летит в Париж через Краков с другом, придёт на наш концерт. Живёт в Вильнюсе — переехал сам. В прошлом году Исландия тоже дала ему гражданство. И в тот же день, когда мы прилетели получать паспорт, мама прислала мне фото повестки [в суд по уголовному делу Марии —- Мост.Медиа]. Это был интересный день.

Каждый раз, когда война касается тебя напрямую, невозможно в это поверить. Я была в Киеве, Харькове, Одессе. И каждый раз, когда ты физически всё это переживаешь, это непередаваемый набор очень сильных ощущений.

- Ты там выступала или просто приезжала?

- Просто приезжала. Ездила в «Охматдет», к друзьям. Хотела увидеть и почувствовать максимально возможное.

- Можешь сформулировать, что ты почувствовала?

- Меня поразила доброта людей — несмотря на постоянные ракетные удары и бесконечные похороны. Люди не сдаются. Они благодарят за помощь. И это очень сильное ощущение — когда ты понимаешь, что ты гражданин страны, которая их бомбит, а они всё равно говорят «спасибо». Это может растопить любое сердце.

- Возможны ли концерты вашего шоу в Украине, пока идёт война?

- Технически — нет, из-за [русского] языка, это закон. Я даже не обсуждала это всерьёз. Скорее, мне было бы интересно там поучиться — тактической медицине, например. Но не выступать.

- Ты говоришь о бесконечных похоронах в Украине. В России, с поправкой на масштаб, происходит то же самое. Как ты смотришь на Россию сейчас, на пятом году войны?

- Я думаю прежде всего о политзаключённых — о людях, которые получают огромные сроки и сидят в чудовищных условиях.

Я думаю о скрытой сети, по сути, концлагерей на оккупированных территориях. Это десятки тысяч людей, которые содержатся в режиме инкоммуникадо. Когда их переводят в обычные учреждения, вскрываются подробности пыток, которые невозможно было представить. Если говорить о документах — дневники Виктории Рощиной, пожалуй, самые сильные, что я видела.

Я думаю и о людях, которые делают подпольные акции сопротивления. Для меня это настоящие граждане страны.

Если говорить о большинстве — это травма свидетеля. Люди физически находятся в стране, но не могут политически существовать в ней. Это противоположно многим уехавшим: они могут действовать политически, но не находятся дома. И это тоже травма. Я бы хотела, чтобы об этом писали — чтобы остались свидетельства.

Если говорить о тех, кто подписывает контракт и идёт воевать — моя позиция с самого начала была про поддержку Украины. Peace and love — это не совсем про меня.

- Четырнадцать лет назад, во времена вашего панк-молебна, возможности для художественной реакции на происходящее в России были совсем другими, чем сейчас. В 2026 году они исчезающе малы. Из последних громких акций вспоминается разве что Павел Крисевич с его ИИ-протестом на Лобном месте — потому что реальный протест грозил бы ему новым арестом. Есть Наоко и «Стоптайм»...

- Они мне очень нравятся. Несмотря на то, что у нас с ними разные позиции, они классные.

- А почему разные позиции?
- Прежде всего, в отношении к военной поддержке Украины.

- Да, у них же пацифистская позиция, по сути — против всяких войн.

- Когда у нас с Эриком были читки моей второй книжки в Лондоне и одновременно концерт ещё двух групп, мы собрали деньги для ребят, пока они находились в спецприёмнике. Я вообще с ними на связи, они прикольные и прям очень хорошие. Мне очень понравились их видео с уличными песнями в тех условиях, когда [в России] нет вообще никакого [публичного] протеста.

- В любом случае, в России громкие протестные акции, где было бы задействовано искусство, с начала войны можно пересчитать на пальцах одной руки. Есть история с антивоенным рисунком Маши Москалёвой и документальный фильм Павла Таланкина «Господин Никто против Путина», получивший Оскар. Всё.

- Ну нет, всё-таки я не так на это смотрю. То, что режиссёр из Карабаша получил Оскар [за лучший документальный фильм] — это просто круто! Шанс, что такое может вообще произойти в мире, достаточно невелик, а это произошло.

Может, я оптимистка, хрен знает, но вот что я думаю. В 90-е в России была целая плеяда современных художников, но девять лет с двумя войнами, с инфляцией, с цыплятами, блин, на кухне — это слишком мало времени и это нереально, чтобы Россия могла в принципе состояться как самостоятельная страна. Шанс на то, что это получится с чекистом, который хочет воспроизводить новую версию Советского Союза, был небольшой. Другое дело, возможна ли настоящая революция в условиях глобализированного мира XXI века с президентом Америки Дональдом Трампом? Большой вопрос. Но, опять же, мне кажется, оптимизм тут тоже не помешал бы.

Много лет назад, когда я была студенткой Литературного института и участницей двух поэтических кружков, в какой-то момент в моей голове появился вопрос: а почему есть потрясающие суперсильные объединение поэтов начала XX века, 30-х годов, есть интересные сообщества 50-х, достаточно мрачные и крутые, типа барачных лириков Сатуновского — но практически ничего нет с войны? Есть, разумеется, военная проза, но искусства как такового нет. Почему так? Возможно ли делать искусство, когда физически человек находится в состоянии катастрофы? Искусство же имеет в виду катастрофизацию жизни и выворачивание её наизнанку. Но если жизнь уже превратилась в катастрофу, что с этим может сделать искусство? Вопрос открытй, и об этом интересно было бы подумать.

Расписание нового европейского турне Riot Days тут. В Париже спектакль пройдет 2 апреля в 19ч в центре La Marbrerie.