«Если не можете сопротивляться государству, хотя бы не принимайте его как норму». Почему фильм о пропаганде в российских школах получил «Оскара»

- Вы запустили исследовательский проект «Не норма» о пропаганде в школах и детских садах вскоре после вторжения России в Украину. Сколько свидетельств накопилось у вас с тех пор?

- Если честно, такой статистики мы не ведём — фиксируем только количество публикаций. Но сейчас мы готовим к открытой публикации архив, в котором собраны данные по более чем 30 тысячам российских школ — это их официальные страницы во «ВКонтакте» и более 70 миллионов постов. Там, разумеется, все публикации, не только пропагандистские, есть и вполне обычный контент. Сейчас мы приводим архив в порядок и готовим сайт, чтобы выложить его в общий доступ. Уже проводили ряд исследований на его основе: делали региональные выборки, например, на данных по Чувашии. Недавно вышел материал с «Вёрсткой» по этому архиву. Тогда это было около 60 миллионов постов, сейчас — больше 70 миллионов.

Мы исследовали не только милитаристскую пропаганду в школах, но и репродуктивную — она в последние годы вышла в лидеры среди тем индоктринации.

Мы публикуем только часть — то, что кажется нам наиболее значимым или показательным: новые формы, новые темы, какие-то особенно вопиющие случаи. Но это далеко не весь объём. Если мы показываем несколько школ, то в реальности таких случаев десятки или сотни по всей стране.

- А как вы вообще решили собирать свидетельства государственной пропаганды в школах?

- Изначально идея проекта была немного другой. Мы начали заниматься этим в 2022 году, почти сразу после начала полномасштабного вторжения. Тогда нам казалось, что все эти выстраивания детей в буквы Z и подобные акции — это инициатива отдельных учителей или директоров. Мы думали, что это будет меньшинство — какие-то особо рьяные директора школ, которые хотят выслужиться. И хотели их зафиксировать, потому что война рано или поздно закончится, а эти люди останутся, и важно сохранить свидетельства их действий — как мы считаем, преступлений против педагогики и детей.

Но уже в том же 2022 году, с началом нового учебного года, стало понятно, что это системная государственная политика.

Первоначальная идея проекта потеряла смысл. И тогда мы начали изучать формы индоктринации: как она развивается, какие практики и темы появляются. Но и этого оказалось слишком много — физически невозможно писать о каждом случае. Поэтому появилась идея архива: всё сохранить и анализировать позже. В режиме реального времени это невозможно, нужен большой отдел.

А так можно смотреть на тенденции — за год, за квартал — и сохранить это для истории. И важно, что этот архив будет доступен не только нам.

Мы не можем, как Павел Таланкин, попасть внутрь школы и снять происходящее. Мы видим только внешний слой — официальные паблики. Но с 2022 года школы обязаны их вести, и это фактически система отчётности: фото, видео, мероприятия. Это, конечно, отфильтрованная картина, но всё равно важная проекция того, что происходит внутри.

- А как вам фильм «Господин Никто против Путина» — я имею в виду, с точки зрения исследователя, полностью погруженного в эту тему? Школа, которую снимает Павел — насколько она типична? Что-то еще через вашу оптику видно в этой истории, чего может быть не видно остальным зрителям?

- Во-первых, я очень рад, что Павел Таланкин с командой получили «Оскар» за этот фильм. Их награда привлекла внимание к теме, которая до сих пор сильно недооценена и в обществе, и в медиа.

Важно понимать, что фильм показывает 2022-2023 годы. Сейчас, в 2026 году, всё стало заметно хуже. Индоктринация усиливается: «Разговоры о важном», новая должность в школах — советник по воспитанию, милитаристские движения, сборы. Это всё развивается очень быстро.

Поэтому фильм абсолютно точный, но уже немного про прошлое — сейчас ситуация интенсивнее. И да, это типичная школа. Не исключение. В любом регионе — примерно та же картина. Москва и Петербург могут немного отличаться, но в небольших городах всё именно так.

И, наверное, самое важное — в фильме есть Павел, взрослый, к которому дети могут прийти, поговорить, довериться. В большинстве школ такого человека нет. Дети остаются один на один с системой.

- Я посмотрела этот фильм на Arte с французской озвучкой. Это был интересный опыт: я как будто оказалась в голове типичного европейского образованного зрителя, который выбирает, какую документалку посмотреть вечером — «о, свежий «Оскар», интересно». И у меня нет претензий к форме этого художественного высказывания: иначе невозможно показать, насколько это страшно. Фактически мы оказываемся внутри школьной системы и смотрим на всё глазами человека, который против неё. Но у Павла была возможность это зафиксировать и потом выйти из системы. А какие опции у других учителей? У тех, кто тоже против, но уйти не может? Это, может быть, не вопрос, а скорее наблюдение — но мне интересно, как вы на это смотрите.

- Да, я с этим полностью согласен. У меня были примерно такие же мысли.

В 2026 году ситуация для учителей стала опаснее. Я думаю, таких учителей, которые не согласны, может быть даже немало. Но у них нет возможности это выразить. Максимум — тихий саботаж. Стараться не участвовать.

В результате даже те, кто против, молчат. А звучит только одна позиция — государственная, милитаристская. И никаких альтернатив. Если бы была другая точка зрения, ситуация выглядела бы иначе. У детей был бы выбор. А сейчас выбора нет.

- Фактически нам показывают, как действует радиация. Ты находишься внутри такого Чернобыля, где всё отравлено, но жизнь продолжается: люди радуются, красиво одеваются, отмечают праздники. Просто фонит постоянно, но все к этому фону привыкли. И дети, которых снимал Таланкин — нормальные же дети. Абсолютно нормальные, живые, весёлые. Но что с ними будет дальше после такой интенсивной идеологической обработки?

- У меня нет ответа на этот вопрос. Я не психолог. Я работал учителем всего год — преподавал информатику в интернате для слабовидящих детей, это было в 2015-м, то есть задолго до войны. Очень хорошая школа, с мотивированными учителями. Сейчас, кстати, она тоже во многом милитаризирована — у преподавателей выбора нет.

Я надеюсь, что это не так сильно влияет на детей. Но если смотреть на цифры — они пугают.

В России около 19 миллионов школьников. Даже если 10% из них поверят в пропаганду и свяжут жизнь с армией — это почти миллион человек. Это больше, чем все известные потери России в Украине за четыре года войны.

Я хочу верить, что большинство детей этого не принимает. Но даже небольшое меньшинство — это уже огромная цифра. Большинство хочет для себя другой жизни, другого будущего. Но даже абсолютное меньшинство — это всё равно огромная цифра загубленных судеб, которые мы получаем в результате масштабной милитаристской школьной индоктринации.

- Вот вы говорите про лучшее будущее, но давайте посмотрим на жителей города Карабаш, где разворачиваются события «Господина Никто против Путина». Кем ты можешь стать в Карабаше? Можно пойти учителем в ту же школу, которую ты закончил и где всю жизнь работает твоя мама, как это сделал Павел Таланкин. Можно очень постараться, сделать карьеру в этой школе и получить квартиру от Русской медной компании, которая содержит весь город Карабаш. Есть некоторая вероятность, что ты станешь розовощеким менеджером РМК в костюме с иголочки, который вручает ключи от этой квартиры — но, очевидна, такая судьба уготована немногим удачливым. Ещё есть опция пойти на войну в Украине, как ветераны «Вагнера», которые показывают, как устроен лепестковая мина и как убивать людей. А ещё можно стать матерью, голосящей на похоронах убитого в Украине сына. Какое-то другое будущее возможно, только если ты уехал оттуда (что Павел Таланкин и продемонстрировал нам очень эффектно).

В таких условиях, боюсь, я не могу быть так же оптимистична, как вы. Возможно, опаснее даже не количество поверивших в пропаганду, а то, что она становится нормой для большинства. Дети и взрослые проглатывают идеологические установки как котлету в школьной столовой — и это становится их естественным состоянием. Это конформизм, к которому все привыкают. В фильме Таланкина ярко показано поколение, выросшее в СССР, которое легко возвращается в привычные с детства условия — эти пожилые женщины в как-бы-фольклорных, пошитых на заказ костюмах, которые поют патриотические песни хором под баян. А новое поколение вообще может не узнать ничего другого. Вот эта «новая норма» — она формируется сейчас в России?

- Мне очень хочется верить, что нет. Но вы правы: это происходит не в вакууме. Есть среда — безысходность, отсутствие перспектив. И на этом фоне пропаганда усиливается. И дети, и взрослые принимают решения в этих условиях. И государство этим активно пользуется.

Что с этим делать — у меня нет ответа. Это требует гораздо более масштабных изменений, чем просто изменения в системе образования.

- По сути, получается довольно простой социальный контракт: отдайте детей на войну — и будете жить лучше, получите сколько-то там миллионов гробовых рублей и решите свои финансовые проблемы.

- Да. Это простая, понятная перспектива. И поэтому она работает.

- Ваш проект называется «Не норма». Для меня это не только разговорное выражение, но и отсылка к сорокинской «Норме»: когда жизнь идёт как обычно, просто есть один обязательный абсурдный элемент (у Сорокина это — ежедневно съедать небольшое количество говна, очень хорошо проработанная метаформа советской повседневности 1970-х — 1980-х). Но вы этого не имели в виду, я думаю.

- Мы, выбирая название, в первую очередь думали о буквальном смысле. Государство пытается нормализовать войну, сделать её частью повседневности. И, к сожалению, это получается.

А мы хотим говорить прямо: это не норма. Это ненормально — то, что происходит в школах и в обществе. Даже если у вас нет возможности сопротивляться, важно хотя бы не принимать это как норму. Не соглашаться внутренне. Это минимум, который можно сделать.