Неторопливая Англия 1960-х, лучший роман главного китайского писателя и биография «советского» Бродского

Эндрю Миллер. Земля под снегом.

Перевод: Леонид Мотылёв

Corpus

Две семьи в провинциальный Англии начала 1960-х годов — врача и фермера, домашние дела за месяц до Рождества и после, жёны в семьях беременны и в какой-то момент решают на время уйти из дома… Однако внутри как бы семейного романа зреет что-то гораздо более трагическое, чем привычные бытовые неурядицы. Напряжение между формой (идиллический пейзаж) и содержанием (драма), конечно, не случайно — и отражает Другое. Между тем, что общество позволяет себе сказать, и тем, о чём оно молчит. И главное, к чему это молчание приводит.

В тексте романа не всегда понятно, когда герои видят перед собой все ещё лежащие в руинах после бомбардировок здания, а когда — только вспоминают их. Это стирает границу между руиной и тем, что возникло на её месте. Летят ли боевые самолёты «спитфайры» и «харрикейны» только в восприятии персонажей — или на самом деле? Другими словами, зоной контакта настоящего и прошлого становится читательское воображение, а не внутренний мир героев и не авторское повествование. Границы исторической памяти проницаемы, причём иногда совсем неожиданным образом. Ещё один образ этой трансгрессии — герой-фермер хочет переделать бывший лётный ангар под настоящий скотный двор (отсылка к сказке-притче Джорджа Оруэлла здесь очевидна).

Память о войне — и прежде всего о Холокосте — существует как бы обрывками. Одна женщина видела в детстве киножурнал об освобождении Берген-Бельзена (лагеря, где погибла Анна Франк) и с тех пор, хотя и считает своим долгом «что-то делать», об этом предпочитает точно не вспоминать. (Кажется, после съёмок этой самой хроники сошёл с ума другой персонаж книги). В Англии уже давно живут — причём вполне благополучно — евреи, которые сумели спастись от Холокоста. Однако они почему-то не решаются говорить о своём прошлом и, понятное дело, у них другая самоидентификация. И это, к сожалению, историческая реалия: кажется, даже не до конца осознанное отсутствие нарративов о Холокосте растянулось в Англии на десятки лет.

Все герои симпатизируют лейбористам, что, возможно, подчёркивает и желание перемен. Вот только той самой действительно очень снежной и холодной зимой 1963 года умирает один из самых ярких лидеров лейбористской партии — Хью Гейтскелл. Само название, «Земля под снегом» — тоже метафора многочисленных слоёв, под которыми покоится историческая память. И докопаться до глубины в начале шестидесятых невозможно даже в благополучной Англии. Молчание же приводит к смерти.

Вывод автора: непроговорённое прошлое, ненаписанная история, непроработанные травмы в буквальном смысле слова убивают наших детей.

И последнее по порядку, но не по важности: роман блестяще переведён Леонидом Мотылёвым.

Мо Янь. Смерть пахнет сандалом

Перевод: Игорь Егоров, Кирилл Батыгин

На русском языке вышел, возможно, лучший роман самого известного китайского писателя, для которого история стала ключевой темой творчества. Мо Янь совмещает историю, насыщенную в его изложении потрясающими биологическими метафорами, с народной культурой Китая и судьбами простых людей. Этот роман — не исключение.

Главный герой, Сунь Бин, — самый известный исполнитель песен в жанре народный оперы «маоцян». В какой-то момент он примыкает к небессмысленному, но беспощадному бунту ихэтуаней, направленному, в частности, против европейского господства в Китае в конце XIX века. Восстание обречено на поражение, Сунь Бин — на героическую смерть. Вот только казнить героя, причём особо изощрённым образом, должен его сват Чжао Цзя — отец мужа его дочери.

В какой-то момент текст романа начинает читаться как размышления о том, как в истории Китая переплетаются личные судьбы, национальная самоидентификация и пришествие европейцев. Правда, в отличие от многих других авторов, Мо Янь сосредоточен на реакции самих китайцев.

Вот и строящие железную дорогу немцы предстают этакими классическими «красными демонами» — для многих китайцев они таковыми и были. Это личная деколониальная оптика автора, который напоминает, что так называемый «объективный» прогресс в западном понимании этого слова часто сопровождался насилием по отношению к местному населению.

Вместе с тем, причудливое пересечение судеб и родственных связей тоже, кажется, было возможно только в старом Китае. Модернизация, с одной стороны, травматично разрывает эти отношения, с другой — начинает движение вперёд: не случаен образ железной дороги как символа прогресса. Раз начавшись, она уже не может быть остановлена, вот только следующий пункт модернизации — национальная революция. Китай на свой лад повторяет путь многих других стран, в том числе и западных. А Мо Янь, сохраняя в своих романах то, что можно назвать «национальной спецификой», не устаёт повторять, что между культурами гораздо больше общего, чем кажется.

Иосиф Бродский: годы в СССР. Литературная биография

Глеб Морев

Новое литературное обозрение

Подзаголовок «Литературная биография» важен вдвойне: до 2046 года в силу законодательства об авторском праве только их и можно писать о Бродском, а книга Глеба Морева — о том, как (не) были связаны между собой жизнь поэта и его тексты. В фокусе внимания отношения с советской властью: до какой степени противостояние было неизбежным и в какой мере сам Бродский дал жизнь ему (или мифу о нём)?

Начинается книга с рассказа Бродского «Вспаханное поле» и стихотворения «Ночной полёт» — о побеге из Советского Союза. В обоих случаях речь идёт о трансгрессии, о переходе границы. Это желание должно быть едва ли не руководством к действию для молодого поэта, чем-то вроде расширения горизонтов поэтического языка. Побег — что-то всенепременно героическое, из одной политики и поэтики в другую, с риском для жизни (отмечу перекличку с «Военным лётчиком» Экзюпери). Это мотив разрыва — и при желании можно вспомнить, как много и охотно Бродский прощался в своих стихах. Однако уже совсем скоро становится ясно, что этот благодарный сюжет далеко не главный в книге.

В истории с угоном самолёта есть и самоопровержение. Даже когда Бродский думал об этом, он вполне допускал возможность неудачи и преследования, которые и начались в реальности. Чем не переплетение «поэзии и правды», как выразился бы Гёте? Но биография всё равно перевешивает, по крайней мере, в те годы.

Глеб Морев реконструирует все важные на сегодняшний день детали подтекста «дела Бродского» — настолько, насколько позволяют известные и доступные источники, в том числе архивы ФСБ. Один из выводов: советская власть, похоже, ошиблась с доверенным КГБ преследованием поэта по политической линии. Пресловутая «статья о тунеядстве» была административной, никакой особой разработки не требовала, а сфабрикованное дело ещё и шито белыми нитками. Но здесь происходит ещё один поворот. Дело в том, что в этой истории репрессивный аппарат советской власти оказывается далеко не таким всесильным, как принято считать. И самое удивительное, что из-за институциональных конфликтов — пусть это был не такой частый случай — даже в середине 1960-х годов режим был невольно либеральней, чем мы о нём думаем. Хотя бы даже потому, что требовал формального соблюдения законности.

Глеб Морев показывает, что Бродский, как и многие люди вокруг него, выстроил (сознательно ли?) мифологему противостояния режиму. Но гораздо хуже для советской власти, что она на это откликнулась — и всерьёз.

Автор уходит от излишней биографизации поэзии Бродского. По его мнению, сила молодого поэта было среди прочего как раз в том, что он мог существовать параллельно советской власти. И научила его этому в огромной мере Анна Ахматова. Благодаря ей Бродский мог связывать себя с акмеизмом — поэтической традицией, которую советская власть воспринимала как одну из самых враждебных и смириться с этим уже не могла. То есть Бродский был даже не за свободу творчества в советских условиях, а просто за автономное существование, а линию конфронтации (куда же поэту без неё!) проводил через историю русской литературы. И только суд и приговор радикализировали (если это слово вообще применимо к Бродскому) его позицию. Оппозиционность Бродского вычитывалась из его стихов только при очень внимательном и пристрастном угле зрения. При этом каких-то бросающихся в глаза пересечений между биографией поэта в шестидесятые годы и его стихами, кажется, не так уж много.

Отъезд будущего нобелевского лауреата причудливо закольцевал многолетнюю историю с желанием пересечь границу, совершить побег. «Советский» Бродский, кажется, уже не имел никакого отношения к «американскому». А Россия потеряла ещё одного великого поэта.