Нюрнберг, Холокост и Россия: невыученные уроки

В советское время Нюрнбергский процесс прежде всего ассоциировался с преступлениями против мира, с осуждением тех, кто начал мировую войну. В сегодняшней России — с массовыми зверствами над гражданским населением и военнопленными. В советское время образ Нюрнберга был нужен, чтобы усилить повестку борьбы за мир. Сегодня — чтобы жуткими, шокирующими историями затруднить рациональное осмысление тяжелых страниц истории. И используя эмоциональный удар, чтобы заявить: именно советский народ был главной жертвой.

Так, недавняя методичка Национального центра исторической памяти при Президент РФ (НаЦИстП), посвященная МВТ в Нюрнберге, начинает повествование лишь с 1941 года. Как если бы война началась с нападением на СССР, как если бы сталинское руководство не соучаствовало в уничтожении Польши, не организовало этнические репрессии на оккупированных территориях и не расстреляло более 22 тыс. польских пленных в 1940 году.

Зато такая риторика позволяет заявлять, например, помощнику президента Мединскому, дескать, был «геноцид советского народа», потому на Советский Союз (читайте — Сталина) нельзя возложить со-ответственность за развязывание Второй мировой. Будто и не было «секретных протоколов» по разделу Польши и распределению сфер влияния Восточной Европы. И если советский народ — главная жертва, то оправданными оказываются любые ответные действия властей (хотя жертва — народ, не власти). Сложные дискуссии о международном праве, подсудности и юридических инструментах не нужны — Нюрнберг легитимен попросту как акт «священной мести». А с 2022-го начинается игра на параллелях: дескать, Россия сражается против неонацизма, спасает русских от геноцида, а значит, в этой битве дозволено все что угодно.

В действительности нацистов судили прежде всего за сговор и преступления против мира (агрессия и агрессивные войны), в то время как военные преступления и преступления против человечности рассматривались как часть этого обвинения. Сегодня такие акценты опасны. После войны против Грузии (август 2008), оккупации и аннексии Крыма (февраль — март 2014), ввода войск на территорию Украины (август 2014) и тем более с началом путинской полномасштабной агрессии (февраль 2022) — конечно, властям не хочется параллелей. Куда приятнее взращивать в гражданах ресентимент — чувство обиды, ощущение себя «исторической жертвой» чужой несправедливости.

И здесь опять-таки показателен НаЦИстП, который на 20-21 ноября назначил международный форум «Без срока давности. Нюрнберг. 80 лет». На сайте мероприятия первой задачей значится: «Формирование понимания мирового значения Нюрнбергского процесса и незыблемости его принципов в отношении осуждения преступной идеологии нацизма». А это как раз тот подход, который безуспешно пыталась протолкнуть советская делегация на этапе подготовки МВТ в Нюрнберге: чтобы все типы преступлений считались присущими только фашистским режимам. Тем самым процесс не должен был создать всеобщего прецедента, что, конечно, не устраивало западных судей. Так и сегодня: «незыблемость принципов Нюрнберга» — только про нацизм.

Однако, если отстраниться от исторической пропаганды, тема нацистских преступлений была значима для судей и обвинителей МВТ в Нюрнберге.

Геноцид и преступления против человечности

Еще в 1943-1944 годы на лондонских заседаниях Комиссии Объединенных Наций по военным преступлениям провалилось попытка ориентироваться на узкое понимание военных преступлений, восходящих к конвенциям начала XX века. Как пишет историк Франсин Хирш, чехословацкий юрист Богуслав Эчер заявлял, что нацисты воюют методами тотальной войны, а потому нельзя закрывать глаза на массовые депортации и сожженные деревни. Бельгийский судья Марсель де Бер настаивал на том, что пробелы в законодательстве не должны позволить уйти от ответственности тем, кто, например, ответственен за преследование евреев. Американской дипломат Герберт Пелл призывал считать военными преступлениями и те, что были совершены против гражданских по расовым и религиозным мотивам. Он же вспомнил понятие «преступления против человечности», которое впервые использовали страны Антанты в 1915 году, чтобы официально осудить резню армян в Османской империи.

В дальнейшем большую роль в разработке юридического инструментария сыграли два юриста: оба были евреями, которые в разное время учились в Львовском университете. Подданный британской короны Гирш Лаутерпахт активно развивал понятие «преступления против человечности», а эмигрировавший в США юрист Рафаэль Лемкин предложил понятие «геноцида». Под первым понималось массовое насилие против гражданских лиц, под вторым — уничтожение определенных групп населения.

Как пояснял профессор права Филипп Сэндс, принципиальна изначальная авторская логика. Лаутерпахт скептично относился к защите групповых прав, боялся, что она пойдет в ущерб правам отдельных людей, а потому считал, что именно права человека должны быть в центре внимания. Лемкин исходил из иной логики, подчеркивающей необходимость выделять особый тип насилия, когда люди страдают за принадлежность к некоей группе.

Кроме того, было бы несправедливым забыть советского юриста Аарона Трайнина. В 1930-е годы он помогал Вышинскому обосновывать концепцию «сговора» на преступных московских процессах, а в 1944-м, с его же подачи, выступил разработчиком понятия «преступлений против мира», которое особенно понравилось американской стороне.

Все трое повлияли на Нюрнбергский процесс. Трайнин был юридическим консультантом советской делегации, Лаутерпахт — британской. Оба участвовали в разработке Устава трибунала. Лемкин формально не участвовал в МВТ, однако присутствовал на заседаниях и лоббировал свой подход.

Нацистов действительно судили за военные преступления и преступления против мира. В итоговом приговоре понятие «геноцида» не использовалось, в отличие от Обвинительного заключения и итоговых выступлений главных обвинителей. Прежде всего, у французов и англичан, которым было важно сделать упор не столько на международной агрессии (как американцу Джексону), сколько на гражданских жертвах, вызванных преследованием народов и рас. Поэтому они говорили о геноциде.

Как пишет Хирш, британский обвинитель Шоукросс «подчеркнул, что нацисты совершали геноцид в Польше, Советском Союзе, Югославии, Чехословакии и Эльзас-Лотарингии «в разных формах». Польская интеллигенция, по его словам, подвергалась «открытому уничтожению», тогда как в Эльзасе нацистами предпочтение отдавалось депортации». Советский обвинитель Руденко упомянул геноцид кратко — видимо, как знак общей солидарности.

Стоит заметить, что понятие геноцида было закреплено в соответствующей Конвенции ООН 1948 года в более узком значении, нежели у Лемкина или звучавшее на трибунале — как уничтожение не любых групп, а именно народов (расовые, национальные, этнические и религиозные группы, упомянутые в определеним, отсылают к разным способам конструирования народов). Причем важно, чтобы выполнялось одновременно два условия: наличие намерения и уничтожение групп «как таковых», то есть за то, кем они являются, а не по политическим или экономическим основаниям.

Во время Нюрнбергского процесса говорилось о преступлениях против разных народов, однако все обвинители сходились в точке, что с особой последовательностью нацисты преследовали именно евреев. И даже советская делегация уделяла им особое внимание.

Еще в октябре 1945-го, во время подготовки Обвинительного заключения, из Москвы, от курирующей комиссии Вышинского, пришли многочисленные правки. Среди прочего указывалось, что целью нацизма было порабощение советского народа, в том числе «физическое истребление взрослого населения, женщин, стариков и детей, особенно русских, белорусов, украинцев и повсеместное истребление евреев». То есть ключевыми жертвами виделись евреи и славянские народы (в одной из редакций правок Вышинский использовал понятие «славян»).

В феврале 1946-го, когда начали выступать советские обвинители, раскрыта была специфика именно преследования евреев. И именно советская сторона дала голос жертвам Холокоста. Так, свидетелем был вызван Абрам Суцкевер, известный поэт, писавший на идише. В течение 40 минут он рассказывал о трагедии евреев Вильнюса. Суцкевер сам был узником местного гетто и подпольщиком, бежавшим с товарищами только накануне его ликвидации. Вторым еврейским свидетелем стал выходец из Польши Самуэль Райзман, узник Треблинки и участник восстания в ней в августе 1943 года. Он подробно рассказал о лагере смерти, где менее чем за полтора года убили более 800 тыс. евреев.

Тривиализация памяти

Внутри же СССР власти делали все, чтобы еврейская трагедия не выделялась на фоне остальных, а евреи представлялись жертвами наряду с прочими (прежде всего, славянами). Стратегия заключалась не в забвении, а в тривиализации Холокоста и его вытеснении, чему оппонировали некоторые представители творческой интеллигенции и низовые еврейские сообщества.

На государственном уровне основные исключения делались зачастую ввиду международной прагматики. Например, еще в годы войны был создан Еврейский антифашистский комитет, чтобы он рассказывал за рубежом о нацистских преступлениях и собирал деньги на помощь Красной армии. Когда надобность в комитете отпала — его ликвидировали, а членов репрессировали. В 1960-е годы, когда в Европе получила популярность история Анны Франк, советским ответом стало раскручивание дневников Маши Рольникайте о Вильнюсском гетто. Чуть позже, когда на Ближнем Востоке начались арабо-израильские войны, Советский Союз занял сторону арабов. Создавая яркий образ «израильской военщины», газеты напрямую уравнивали положение палестинцев в Газе с судьбами узников Варшавского гетто.

После 1991 года ситуация поменялось, однако наиболее крупные и известные места расстрелов евреев (Понары, Бабий Яр, Малый Тростенец) или концентрации (те же Рижское, Минское или Львовское гетто) оказались на территориях новых независимых государств. В российской перспективе трагедия евреев, увы, оставалась маргинальной, «не нашей», хотя ее следы спокойно обнаруживаются во всех оккупированных регионах.

Конечно, нельзя забывать низовую активность краеведов, школьных учителей, отдельных энтузиастов и еврейских общин по коммеморации мест расстрелов и братских захоронений. Все эти десятилетия целенаправленно изучением, просвещением и увековечением занимался независимый центр «Холокост». В 2010-е годы при его участии по линии Российского еврейского конгресса по всей стране было установлено около 90 памятных знаков. Историю Холокоста включили в школьные учебники еще в 2000-х. Тогда же больше внимание стали уделять освобождению Аушвица и его еврейской истории. Позднее государство приложило усилия для героизации истории восстания в еврейском лагере смерти Собибор во главе с Печерским. Однако это все сюжеты международные, из глобальной истории Холокоста, которая лишь опосредованно связана с территорией самой России.

Одна из ключевых проблем была и продолжает состоять в недостатке научных исследований, которые послужили бы основанием для дальнейших общественных дискуссий. Первое и единственное систематическое исследование Холокоста в России было опубликовано историком Ильей Альтманом в далеком 2002 году. За последующие два десятилетия, если не считать подготовленную под его редакцией «Энциклопедию Холокоста на территории СССР» (2010), все ограничивалось региональными исследованиями, построенными преимущественно на систематизации сведений из местных архивов и сохранившихся отрывочных воспоминаний — обычно без критического анализа и привлечения немецких документов.

Главным источником остаются материалы советской Чрезвычайной государственной комиссии (ЧГК), которые требуют осторожности при использовании. Хотя бы по причине того, что нередко они просто фиксируют чьи-то частные показания, а изложение одних и тех же событий может отличаться в материалах местных комиссий ЧГК и отчетах, составленных уже в Москве.

Холокост в России

Потому внимание привлекает вышедшая в этом году книга известного украинского историка Александра Круглова «Холокост в России», представляющая собой промежуточный жанр между справочником и монографии. Вероятно, она была закончена в конце 2010-х годов, поскольку в ней отсутствуют отсылки к масштабной публикации документов Росархивом в начале 2020-х, а в приложении приводится список российских Праведников народов мира (звание присуждается израильским музеем-мемориалом Яд-ва-Шем тем, кто рискуя собственной жизни, спасал евреев) на начало 2019 года. Он содержит 209 имен, в то время как на начало 2023 года их было 221.

Прежде всего, на основе советских и немецких документов, Круглов стремится подсчитать общее количество убитых евреев на территории России. Он оценивает их примерно 66-67 тыс. человек, а также еще 3 тыс., попавших сюда из других стран. Например, польские беженцы 1939-1940-х годов или евреи из состава венгерских рабочих батальонов (последнее — в основном в Воронежской и Курской областях). Это составляет примерно 20% от численности евреев в оккупированных районах на 1939 год. Эта цифра близка к той, о которой писал в 1990-е израильский историк Ицхак Арад (55-70 тыс.), однако явно меньше оценок Ильи Альтмана (119-140 тыс.). И дело тут не в том, что Альтман оценивает в границах РСФСР на 1945 год (то есть с Крымом, где убито более 39 тыс. евреев), а Круглов берет уже современную Россию. Цифра уменьшается прежде всего за счет критического рассмотрения советских документов, что ведет к уменьшению общего количества убитых евреев.

В частности, камнем преткновения является Змиевская балка в Ростове-на-Дону, которую в России принято считать самым крупным местом расстрелов — более 27 тыс. человек, из которых около 17 тыс. евреев (иногда все 27 тыс. записывают в евреи, но на это нет никаких оснований).

Круглов же считает, что там расстреляли не более 3 тыс. евреев. Во-первых, он указывает на то, что сразу по освобождению города в 1943-м советские органы составляли разные отчеты, оценивая количество убитых евреев то в 15-17 тыс., то в 20 тыс. — без указания источника данных. Во-вторых, сохранились немецкие данные регистрации примерно 2 тыс. евреев. Круглов признает, что подростки до 14 лет регистрации не подлежали, а значит, реальное количество жертв могло быть больше. И в-третьих, он приводит послевоенные свидетельские показания коллаборационистов (записанные в СССР) и переводчиков из расстреливавшей зондеркомманды 10а (в ФРГ). Все они, не сговариваясь, говорили о Ростове-на-Дону как о рядовом на общем фоне месте расстрела, называя схожие цифры в 2 тыс. жертв (с. 254-267). Понятно, что о цифрах можно дискутировать и дальше, однако на данный момент приходится признать весомой именно оценку Круглова, поскольку он исходит из всей совокупности доступных источников.

По ряду другим мест Круглов также отвергает данные ЧГК. Так, он считает, что в Кабардино-Балкарии погибло свыше 300 евреев, в то время как советские цифры 1,3-2,2 тыс. считает ничем не подтвержденными (с. 77). Ставит под сомнение убийство около 3 тыс. евреев в станице Петропавловская (ныне Курганский район Краснодарского края), поскольку цифра известна со слов двух свидетельниц, а в 2010 году попытки методом зондирования найти братскую могилу не увенчались успехом (с. 154). Не доверяет советским следственным материалам об убийстве 1,7 тыс. евреев под Белгородом, видимо, по той причине, что эта цифра больше и количества зарегистрированных, и числа убитых, названного свидетелями (с. 183).

Первое задокументированное убийство евреев на территории современной России произошло 20 июля 1941 года в Невеле (с. 80), также ко второй половине июля свидетели относят и первые убийства в Острове. Основная масса убийств пришлась на конец 1941-го и 1942 год. Последние расстрелы состоялись в 1943-м: например, в Порхове в августе ликвидировали еврейский рабочий лагерь (с. 220). Другой такой лагерь в Печорах был ликвидирован в феврале 1944-го, однако его узников перевели на территорию Эстонии.

Хотя основным методом был расстрел, в некоторых регионах, преимущественно юга России, использовались газовые автомобили (в Майкопе, Армавире, Черкесске, Буденновске, Ростове-на-Дону, Ставрополе и окрестных селах, Минеральных Водах, Невинномысске, Кромах Орловской области). В свидетельствах неоднократно говорится про использование яда для убийства детей (в Армавире, Гулькевичах, Белгороде, Морозовске, североосетинском селе Чикола, а также целом ряде станиц и сел Ростовской области, Краснодарского и Ставропольского краев). А в станице Ново-Троицкая «маленькие дети усыплялись наркотическими веществами и в сонном состоянии были брошены в щели и забросаны землей» (с. 372).

В некоторых случаях расстрелы евреев предполагали одновременное убийство и неевреев. Например, нередко вместе с ними ликвидировали синти и рома («цыган»), если те проживали рядом. В сентябре 1941 года в Великих Луках казнили несколько русских — за еврейскую внешность (с. 91). В начале 1942-го на камышитовом заводе в селе Михайловка вместе с евреями Белгорода и его окрестностей расстреляли 72 коммуниста (с. 183). Если на брянщине супругов-неевреев оставляли в живых, то в Белгороде, наоборот, был случай, когда русскую женщину расстреляли с мужем-евреем (с. 184).

Русский коллаборационизм

Другая значимая тема — роль русских коллаборационистов из полицейских частей и служб порядка. Российские власти и пропагандисты очень любят обсуждать эту тему в контексте стран Балтии, Украины и Польши, но не России. Книга Круглова, благодаря детализированные описаниям расстрелов, дает немало пищи для размышлений на эту тему.

Евреев расстреливали сами немцы, а на помощников из местного населения возлагались не менее значимые для организации всего процесса задачи. Они выявляли евреев, конвоировали их к местам расстрелов и стояли в оцеплении, в том числе с приказом стрелять по тем, кто попытается бежать. Наиболее ценные вещи немцы оставляли себе, однако оставшиеся могли быть либо распределены среди коллаборационистов, либо переданы в городские управы.

Однако в ряде случаев роль полицаев была выше. Так, в 1942 году при ликвидации гетто в Смоленске, Велиже, Монастырщине и Хиславичах, а также во время акции в селе Каспля (Смоленская область) русские полицейские участвовали в убийствах наравне с немцами. Среди участников расстрелов евреев из областного центра оказался даже один еврей, который служил в полиции и скрывался под русской фамилией (с. 329). После ликвидации гетто в Гусино (также Смоленская область) местные полицейские схватили и расстреляли сбежавших евреев (с. 320). В Александровском районе Ростовской области коллаборационист-полицейский впоследствии признавал, что именно они расстреляли 18 местных евреев (с. 277).

Напрямую коллаборационисты участвовали в убийстве евреев и в Арзгире, под Буденновском. В 1976 году в приговоре берлинского суда в отношении некоторых эсэсовцев говорилось: «Когда таким способом были убиты 30-35 жертв, родители близнецов стали умолять убийц сохранить их детям жизнь. Родители были убиты. Когда пятилетние близнецы также стали на колени на краю оврага, один из них повернулся и спросил Суслина: «Дядя, мы правильно сели?» От этого убийца Суслин перестал собой владеть, покинул в замешательстве место убийства, бросил автомат и направился к легковой машине свидетеля Миллера. Свидетель Миллер находился в легковой машине, которая стояла в 20-25 м от места убийства. В этот момент на грузовике на место преступления прибыл обвиняемый. Он взял оружие Суслина и собственноручно убил близнецов. Потрясенный такой жестокостью, заместитель свидетеля Миллера, Петросян, упал в обморок. Миллер позаботился как о нем, так и о расстроенном Суслине» (с. 379).

Некоторые чины коллаборационистских структур, наоборот, использовали власть, чтобы содействовать спасению евреев. В частности, бургомистр Курска Смялковский пытался саботировать в городе процесс регистрации евреев и распорядился по их заявлениям возвращать ранее конфискованное немцами имущество (с. 179). В Моздоке по инициативе начальника полиции открылся кожевенный цех, который занял евреев работой, чтобы спасти от возможного расстрела. В начале 1950-х годов руководителя этого предприятия судили за коллаборационизм, потому 38 евреев подписали письмо на имя Сталина с просьбой о помиловании (с. 418). На фоне антисемитской кампании по борьбе с «космополитизмом» — весьма смелый поступок.