Родиться не таким — и не в той стране. Почему инвалиды в России остаются людьми второго сорта

По официальным данным, на начало 2025 года в РФ насчитывалось около 779 000 детей-инвалидов, на 57 000 человек больше, чем годом ранее. Почти треть детей с инвалидностью живут в государственных интернатах или детдомах — и часто сталкиваются там с насилием и физическим принуждением. При этом те, кто пытается привлечь внимание к происходящему, нередко сами оказываются под ударом: осмелившись вынести проблему за стены интерната, они становятся фигурантами уголовных дел.

Подобные истории — не исключение, а часть общественной нормы. Государство, вместо того чтобы защищать самых уязвимых, подчас само становится источником боли. А пренебрежительное отношение к людям с инвалидностью неизбежно отражается на общественных настроениях.

«Россия, Россия!»

В августе 2018 года группа подростков в уральском городе Берёзовский выманила за гаражи «на пиво» 20‑летнего Дмитрия Рудакова — молодого человека с инвалидностью вследствие ДЦП. Они заставили его раздеться, издевались, били ногами по голове, пока не убили. Девочка из компании сняла происходящее на видео и потом хвасталась подруге, что они «завалили наркомана». Из-за нарушенной речи Дмитрия приняли за объект для расправы. И расправлялись с ним под лозунг «Россия! Россия!».

Это не случайность. Это результат культивируемого на государственном уровне ура-патриотизма, который навязывается детям с дошкольного возраста. В детских садах проходят «парады Победы», в школах — классы «воинской славы» и «уроки мужества», на которых рассказывают о силе, победе и врагах. Но детям редко объясняют, что сила — это не право убивать слабого, а защита уязвимого. Им внушают гордость за «державу», но не прививают уважения к человеку рядом. В результате под флагом такого псевдо-патриотизма вырастает поколение, которое не способно различать подлинное мужество и насилие, а жестокость маскируется под силу и гордость за страну.

Когда подростки с криками «Россия!» добивают инвалида, это уже не просто криминал. Это сигнал: что-то страшное встроилось в само ядро национального воспитания. И если общество не способно осознать, что именно оно вложило в этих детей, трагедии будут повторяться.

Другая история произошла в Удмуртии в конце 2019 года. У 13-летнего мальчика с тяжелой формой ДЦП неожиданно умерла мама — единственный человек, заботившийся о нем. Целую неделю подросток-инвалид оставался один рядом с телом матери, страдая от голода и жажды. Он не мог говорить, но отчаянно звал на помощь — стучал, пытался привлечь внимание шумом. Соседи за стеной его слышали, но не обратили внимания. Никто не пришел. Никто не подумал: а что там с больным ребенком, почему он кричит?

Изнемогая, мальчик решил спастись сам. Он дотянулся до кухни и сумел открыть кран, желая напиться. Закрыть воду он уже не смог — выпал из инвалидной коляски и больше не поднялся. Ледяная вода лилась на пол, заливая его неподвижное тело, но и это осталось незамеченным. Квартира была на первом этаже, так что вода лишь затопила подвал — соседи не почувствовали беды. Когда наконец — только через неделю! — забили тревогу педагоги реабилитационного центра (им никто не открыл дверь на плановое занятие), было уже поздно. Мальчик умер от переохлаждения и обезвоживания у тела матери. В протоколе написали сухо: причина смерти — несчастный случай. Но по сути он погиб от равнодушия окружающих.

Слишком часто люди предпочитают не вмешиваться, даже когда слышат крик о помощи. Тем более если страдает чужой, да еще инвалид. В огромной стране сочувствие атрофировалось до опасного уровня.

Пытки вместо помощи

В 2015 году вскрылась жуткая история о московской психиатрической больнице №15: детей-сирот там привязывали к кроватям. Волонтеры сделали фотографии: на них подростки-санитары туго фиксируют ремнями хрупкие руки и ноги лежащего ребенка. Скандал дошел до властей, проверка подтвердила: «фиксация» применялась как метод воспитания буйных пациентов. Омбудсмен по правам ребенка возмущался, медперсонал оправдывался… Но разве от этих официальных процедур легче тем детям, кто ночами рыдал, привязанный к постели?

К сожалению, подобные методы — не редкость. В 2024 году родители 8-летнего мальчика из Челябинска забили тревогу: они легли с сыном в психоневрологический диспансер на обследование, а получили его изуродованным. Ребенок умолял: «Папа, забери меня, меня здесь привязывают и бьют!». На запястьях мальчика были синие следы от веревок, на теле — кровоподтеки, укусы. При этом родителям пришлось через суд добиваться права забрать сына домой — руководство диспансера не хотело отдавать «буйного пациента».

Ещё одним символом государственной жестокости стали недавние смерти детей в петербургском психоневрологическом интернате №10. Весной 2023 года правозащитница Нюта Федермессер заявила: как минимум семеро тяжелобольных сирот умерли там от истощения и недостаточного ухода. Дети в госучреждении буквально погибали от голода. Волонтёров благотворительных организаций туда не пускали, хотя рук не хватало катастрофически: руководство боялось огласки больше, чем гибели подопечных. И дети угасали один за другим. В официальных заключениях причинами смерти были названы «полиорганная недостаточность» и «отёк мозга» — слово «голод» не упоминалось. Но если называть вещи своими именами, придётся признать: государство проявило преступную жестокость и халатность, допустив смерть семерых детей.

Почему же в России так и не прижилось понятие инклюзивности — того самого принятия людей с особыми потребностями в обычную жизнь?

Отчуждение вместо принятия

Инклюзия под запретом, как и другие «враждебные» иностранные слова. У нас до сих пор удивляются, когда видят ребенка в инвалидной коляске на детской площадке. Родители здоровых ребят порой требуют убрать от их детей особенного ребенка. Даже простые шаги навстречу «не таким» иногда разбиваются о глухое непонимание. Например, в 2019 году в Москве жильцы одного подъезда много раз ломали пандус, установленный для мальчика‑колясочника: заливали щеколду лаком, прокалывали шины, затем уничтожили конструкцию полностью.

Несколько лет наша семья жила в Черногории, и однажды на детской площадке к моему сыну Давиду, который передвигается в инвалидной коляске, подошёл русскоязычный мальчик и спросил: «Он что — больной?» Казалось бы, обычный детский вопрос, но в нём уже звучало отчуждение, словно инвалидность — это что-то постыдное, что-то, что должно быть за пределами нормы.

Наши соотечественники часто не объясняют своим детям, что инвалидность — не болезнь, а состояние, с которым человек может родиться и жить, развиваться, быть частью общества.

В американской школе, где мой сын учится сейчас, мы ни разу за два года — не столкнулись с таким отношением. Там детям с самого раннего возраста объясняют, что «другой» не значит «хуже» и что дружба и поддержка важнее внешних различий.

В США инклюзия — это не декларация, а повседневная реальность. Государство не экономит на уязвимых: детям с инвалидностью разрабатывают индивидуальные образовательные программы, учитывая их особенности и потребности. Семьям предоставляют профессиональных социальных работников, оплачиваемых из бюджета, — и эти специалисты не просто «присматривают», а стремятся заслужить доверие и благодарность. Людям с инвалидностью помогают не выживать, а жить — в том числе организуя совместные формы проживания, чтобы побороть одиночество. Общество здесь выстроено вокруг идеи уважения, а не презрения. И ребёнок, даже с тяжёлым диагнозом, может быть счастлив.

В России же инвалиды — люди второго сорта. Культура жестокости прорастает повсюду — в равнодушии на лестничной клетке, в агрессии на детской площадке, в насилии за закрытыми дверями учреждений. И даже на уровне законодательства «не таких» продолжают исключать: с 1 сентября 2025 года людям с аутизмом в России официально запрещено водить автомобиль независимо от формы расстройства или уровня самостоятельности. Это не сбой в системе — это стройная система.